Книга Развод. Временное перемирие, страница 31 – Лия Латте

На стол легли последние карты. У меня на руках была пара. Жалкая, слабая пара десяток. Шансов почти не было.

Кирилл посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом медленно, демонстративно подвинул все свои фишки в центр стола.

— Ва-банк,— бросил он, впиваясь в меня взглядом, словно пытаясь силой заставить меня сбросить карты.

Он бросил мне перчатку. Он требовал безоговорочной капитуляции. Я посмотрела на свои карты. Потом на гору фишек в центре стола. А потом — ему в глаза. В них стоял триумф. Он был уверен, что у меня ничего нет. Он видел меня насквозь.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ледяной холод разливается по венам. Вспомнила унижение в кабинете Маркова. Вспомнила его слова о том, что я — ничто. Вспомнила его ночной ультиматум.

И сделала свой ход.

Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и плавно, одним движением, подвинула свою стопку фишек в центр стола.

— Колл, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно

Время не просто замерло, оно, казалось, раскололось на мириады острых осколков, в каждом из которых отражались расширенные, испуганные глаза бабушки и хищное, предвкушающее лицо Кирилла.

На нем не было ни капли удивления. Только холодное, чистое наслаждение охотника, который загнал жертву именно в тот угол, в который и планировал. Он не просто ждал этого. Он вел меня к этому шагу всю игру, всю неделю, всю нашу новую, уродливую жизнь.

— Что ж, — он медленно, с садистским удовольствием, откинулся на спинку стула, позволяя напряжению в комнате достигнуть точки кипения. — Вскрываемся. Раз уж дама так отчаянно настаивает.

Он перевернул свои карты. Небрежно, одним щелчком, словно показывал фокус.

Король и туз.

Вместе с лежащими на столе королем и тузом они давали ему две старшие пары.

— Твоя очередь, любимая, — бросил он, даже не глядя на меня, его взгляд был прикован к своему выигрышу. Он уже праздновал победу.

Мои руки не дрожали. Они превратились в лед. Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставив кожу стянутой и холодной. Медленно, словно двигая надгробные плиты, я перевернула свои две карты. Две жалкие десятки. Они сиротливо легли на зеленое сукно рядом с его триумфальной, королевской комбинацией.

Кирилл остановил руки на полпути к фишкам. Он опустил взгляд на мои карты. А потом он рассмеялся. Не громко, нет. Тихо, безрадостно, с нотками искреннего, жестокого изумления в голосе.

— Пара десяток? Ты пошла ва-банк с парой жалких десяток? О, Катя… — он покачал головой, и в его глазах плескалось неприкрытое презрение. — Ты действительно ничему не научилась. Твой отец был гениальным игроком. Он мог выиграть с мусором на руках, потому что читал людей, как открытую книгу. А ты… ты просто его бледная, испуганная тень. Ты даже не понимаешь, во что играешь.

Он сказал это негромко, почти сочувственно, и это было хуже любого крика. Это было окончательным приговором, вынесенным не в зале суда, а здесь, за карточным столом, ставшим эшафотом. Мой блеф не просто провалился. Он оказался жалким, детским и очевидным. Я поставила все на кон, поверив в себя на одну-единственную, пьянящую секунду, и проиграла с оглушительным треском.

Он сгреб фишки себе. Звук их стука друг о друга был единственным звуком в комнате. Он былоглушительным, как похоронный звон. Это был звук моего полного, безоговорочного, унизительного поражения.