Книга В разводе. У него вторая семья, страница 87 – Тая Шелест

Елисей горячий, как батарея зимой. Почти, как кипяток. И сама я тут же покрываюсь испариной.

Да он лихорадке! Почему никто ничего не предпринимает?? И я хочу отстраниться, чтобы бежать звать врачей, но не могу. Мужчина вцепился в меня в ответ, как утопающий в спасательный круг. Как будто из последних сил, и отпускать не намерен.

Из глаз льются слезы, и я ничего не могу с этим поделать. Как не могу ничего поделать и с нашим общим прошлым, которое уже не изменить, и с воспоминаниями, которые навсегда со мной. И с той своей любовью, которую я загнала в самый дальний угол своей души, закрыла на сотню замков и запретила ей появляться на свет...

Но вот она разломала все запоры и появилась, когда нужна меньше всего... а ведь я почти себя убедила, что спокойна и счастлива, что смогу одна, что одной мне хорошо! Нет, черт побери!

Сердце сильнее разума. Сильнее, глупее, эмоциональнее, и всё переворачивается с ног на голову, когда оно берет верх.

Пусть так быть не должно, но с этим уже тоже совершенно ничего не поделать... и что дальше? ЧТО? Ведь уже поздно, давно поздно, семь лет как... даже больше.

Но почему-то сейчас все эти набившие оскомину выражения типа «разбитую чашку не склеить», и «в одну и ту же реку не войтидважды» , кажутся такими нелепыми... можно всё в этой жизни, было бы желание. А вот возможность...

Её у нас, кажется, больше нет.

Она ускользает, как секунды, оставшиеся до конца его вздоха.

Тяжелое хриплое дыхание наполняет тихую комнату. Это не дыхание здорового человека. Это дыхание человека, цепляющегося за жизнь из последних сил. Так же сильно, как его руки сейчас цепляются за меня.

— Как же давно я тебя не обнимал, родная... как будто целую жизнь. Как же много я потерял, Аленька моя.

Время замирает. Секунды ускользают, как песок сквозь пальцы. Драгоценные и последние.

Других у нас больше не будет.

Его руки слабнут на моей талии, когда за спиной слышатся шаги. Это вернулись девчонки. Вера Семеновна продолжает эхом всхлипывать где-то в коридоре.

Я оборачиваюсь к ним с глазами, полными слёз.

— Врача, — хриплю не своим голосом, — любого, быстро!

Только, что-то подсказывает, он в любом случае уже опоздал...

— Как тебе, Аль? — мама показывает мне свою вышивку.

Закончила наконец-то наш семейный портрет. Копия старой фото. На ней мы все лет пятнадцать назад: мама с папой, которые еще не болели, беззаботные девчонки и мы с Елисеем, счастливые до одури.

— Виртуозно, мамуль, очень красиво...

— Спасибо, дорогая. Оформлю в рамку и поставлю на комод. А ты грустная какая-то, что случилось? За меня переживаешь? Не переживай. Эта клиника - просто рай. Поставят на ноги, буду, как молоденькая. Говорят, пару недель еще, и домой выпишут, к любимому.

— Это прекрасно, мамуль, я не переживаю... — улыбаюсь одними губами, усаживаясь рядом с ее кроватью. — Очень тонкая работа. Ты такая рукодельница у меня.

— Да о чём ты... это раньше я рукодельницей была, а сейчас и руки не те, и глаза. Что с тобой, Аль? Я же вижу.

Опускаю голову и смотрю на свои руки. Они недавно обнимали Елисея.

Я не могу выдержать проникновенный мамин взгляд. Кажется, она видит меня насквозь и знает, как саму себя. Уверена, начну говорить, и снова прорвет плотину. А ведь я только успокоилась... почти.

Верно говорят, нельзя держать эмоции в узде долго. Особенно такие сильные. Они разрушают изнутри. И мне хочется разрыдаться, отпустить боль, но я не могу. Пока что нет. Маме не нужно переживать еще и за меня. У нее свои проблемы и тревоги. Тот же отец.