Книга В разводе. У него вторая семья, страница 65 – Тая Шелест

Я молчу, мне нечего сказать, да и не хочется. Быть может, выговорившись, этой женщине станет немножко легче. Я сегодня только и делаю, что выслушиваю откровения, которые мне не нужны вовсе. Зато теперь многое становится понятно, очень многое. В частности, как именно Марина докатилась до такой жизни. И, значит, у неё ещё есть ребенок. Про которого она никогда не рассказывала,которого, по сути, забросила на мать и нянек, а сама воспитывает сыновей от любимого мужчины.

Да только мужчина не оценил её стараний. Замуж не взял.

– Значит, это вы позволили ей забеременеть с помощью украденных клеток, – констатирую тихо.

Женщина кивает.

– Я. И что, будешь меня винить?

Пожимаю плечами. Кто я такая, чтобы кого-то обвинять?

– Обвиняет суд и уголовный кодекс.

Она отмахивается. По морщинистым щекам бегут дорожки слез.

– Ты знаешь, мне уже как-то все равно… что с меня взять, мне восемьдесят лет скоро. Посадят, так посадят. Лишь бы с Мариной все было хорошо.

Хорошо? Глядя на безжизненное лицо этой несчастной, что-то как-то я сильно сомневаюсь в том, что будет хорошо.

Женщина начинает тихо плакать, цепляясь за обвитую трубками руку дочери, а я разворачиваюсь и выхожу из палаты. На душе тяжело.

А ведь Марина сама шла к такому финалу всю дорогу, сама выбрала свой путь. Путь обмана. На обмане счастья не построишь. Уже все, кто побывал в этой клинике недавно, поняли эту простую истину. Что Елисей горько пожалел о своей авантюре, что Вера Семёновна задумалась лишний раз, стоило ли оно того, что мои собственные дочери. Теперь вот Марина и её мать.

Две сообщницы, авантюристки и преступницы. Те, кто захотел поиграть чужими судьбами, и выиграть собственный приз.

Что ж, теперь, надеюсь, они обе довольны.

Вера Семеновна пришла в себя довольно быстро. Уже через неделю ее перевели из реанимации, а еще через две отправили домой. Основную роль в скорости выздоровления сыграла быстрая помощь персонала клиники. Повезло, можно сказать.

После выписки Вера Семеновна не искала со мной встреч. Видимо, было не до меня. Дочери ездили к ней узнать о состоянии, говорили, что она в норме, но не в настроении. Быть может, совесть замучила, что вряд ли.

Марина находилась в коме. И я навещала изредка их обеих, когда Вера Семеновна еще лежала в стационаре. Казалось бы, для чего мне все это нужно? Но отмахнуться просто так я не могла, чувствуя некую причастность.

Бывшая свекровь мне не чужой человек, а Марина... к ней вообще никто не ходил. Ни Елисей, ни ее дети, и мать пришла только единожды. Я слышала, как она плакалась на ресепшене, что выше ее сил смотреть на такую дочь.

Марину бросили все, и мое сердце сжималось от жалости. Я приносила ей цветы. Небольшие пахучие букетики. Ландыши, незабудки, кремовые кустовые розы. Они копились на прикроватной тумбе, сохли и вяли. Как и Марина с каждым днем будто усыхала все больше, становясь тенью себя прежней. Кожа желтела, глаза проваливались, а волосы выглядели слипшейся паклей. Видимо, трогать лишний раз Марину было просто нельзя.

Она даже дышать самостоятельно не могла. И только слабый писк аппарата, считающего сердечные сокращения, показывал, что она еще цепляется за жизнь.

Но в один момент...

Прихожу в очередной раз, ставлю свежие ландыши к остальным букетам, смотрю на Марину, понимая, что сегодня я здесь, пожалуй, в последний раз. Мое сердце не выдержит нового визита. И так болезненно сжимается каждый раз. А я не железная.