Книга В разводе. У него вторая семья, страница 55 – Тая Шелест

– Привет, пап, – улыбается дочка, сидя на кровати.

Тот мрачно кивает и жестом зовет мать в коридор. Та нерешительно поднимается и идет.

Мы остаемся с Верой одни. Ставлю перед ней поднос с едой. Дочка благодарит и тянется за стаканом.

– Зачем ты взяла мои деньги, Вер? – вырывается у меня.

Я вижу, что она отделалась легким испугом, и прекрасно понимаю, что ущерба, как такового, нет. Царапина и легкое сотрясение. Вера и сама это понимает. Всё-таки врач.

Она берет стакан с какао в ладони, кусая губы.

– Мам, если я скажу, что мне безумно стыдно, ты всё равно не поверишь, – смотрит в стакан, – это, наверное, самое худшее, что я делала в своей жизни... настолько испугалась, что всё, ради чего старалась, кончится буквально в один день... я запаниковала, мам. Мне так плохо было, ты не представляешь как.

И я не спрашиваю, почему она не пошла ко мне. Знаю, что в очень неподходящее время решила указать дочерям на дверь. И вот во что это вылилось.

– А бабушка? – спрашиваю. – Ты ведь к ней сразу пошла, да?

Кивает.

– Бабуля сказала, что поговорит с Сикорским, вроде как он давний друг ее, и они до сих пор общаются. Но так и не поговорила. А он давил на меня, мама,сначала подкатывал, потом начал про деньги заикаться... и я испугалась страшно. До сих пор потряхивает. Не представляю, как в институт возвращаться и опять смотреть на этого человека.

– Твой отец с ним пообщался и вернул деньги, – говорю, и дочка резко поднимает голову.

– Поговорил?

– Да. Раз вернул, думаю, никаких проблем с профессором у тебя больше не будет.

Она улыбается. Сначала нерешительно, но потом широко, искренне... небольшая морщинка между бровей разглаживается, и дочь кажется моложе лет на пять. Она ставит стакан с какао обратно на поднос и протягивает мне руки.

– Я неблагодарная, мам, и жалею очень о многом в жизни. Очень. Ты не представляешь. Мне стыдно перед тобой, я не заслуживаю такую добрую и понимающую мать. Ты слишком хорошая, слишком мягкая и трепетная. Всегда прощаешь, не можешь просто послать, потому что о себе думаешь в последнюю очередь. Ты просто чудо, мам, знаешь. Другой такой просто больше нет...

– Я думаю как раз-таки о себе, – вздыхаю, – если пошлю, то сама потом буду страдать еще больше за свою грубость. Натура такая... характер. Не думаю, что самый лучший. Не умею толком выставлять границы. Но дело сейчас не в этом.

– Я бы вернула тебе эти деньги, мам, – шепчет она с жаром, – заработала и вернула бы... я просто не думала, что ты узнаешь так быстро. Они ведь лежали там тысячу лет.

– Ты могла бы просто попросить, – улыбаюсь слабо. – Хотя тогда мы бы не узнали кое-чего очень важного про нашу Веру Семеновну. Я бы никогда не догадалась, что она даже тебя не пожалеет, Вера.

– Ты о чём?

– Это тебе папа расскажет. Он знает больше меня.

Дверь в палату снова открывается. Непривычно молчаливая Вера Семеновна держится прямо, но на бледном лице видны все эмоции.

Как будто ее мешком из-за угла огрели. Наверняка Елисей не церемонился, высказал матери всё, что думает об ее авантюрах, и как она всех ими достала. И к чему они вообще привели.

– Пап? – моргает дочь. – Бабуль? Что такое?

– Твоя бабуля – настоящий режиссер, – усмехается мужчина, зло глядя на мать, – но если режиссер не рискует ничем, то бабуле пофиг, если кто-то пострадает. Пусть даже родные люди. Она не погнушается ничем.