Книга Долина золотоискателей, страница 138 – Габриэль Коста

И я падаю в нее.

Теряю все: равновесие, смысл, веру. Немного мыслей осталось в голове, но главная из них: «Разбиться о земную твердь – проклятие или же спасание?» Узнаю… Узнаю ровно через тридцать минут. Костлявая перевернула песочные часы.

Я встаю и слышу скрип. Стул или мои кости? Плевать. Я не собираюсь притрагиваться к ружью до рокового момента. Всегда есть надежда, что земля развернется, и сатана утащит меня сразу в ад. Разве нет? Вверяю свою трусость под ответственность Грегори. И выхожу из комнаты.

Его брат, Колтон, умер. Сломал шею, упав, а вот его лошадь, кстати, отделалась испугом, хоть и покатилась кубарем вслед за хозяином. Он же… он уже ушел на Божий суд. Зависть, гнев и жадность сгубили его. Отец и горожане даже не позволили хоронить Колтона на местном кладбище, поэтому его зарыли где-то на границе штата трое из братьев. Злоба и алчность настолько затмили им глаза, что цель стала не победа – мой проигрыш. Что же… Каждый заплатил свою цену.

Так или иначе, официально мы выиграли на скачках – и получили год бесплатной аренды, мы выиграли в пари с Ридами – и загребли кучу денег. Впору кричать «Ура!», да язык прилип к нёбу. Да, мы победители, а Колтона не жаль. Пусть я жесток, но ублюдок получил то, что заслужил, а может, и меньше. Но… что получил я? Как мне жить дальше?

Я делаю шаг из дома, и меня чуть не сносит с места. Ночь ветреная, она будто пытается загнать меня назад домой, но, как сказал Грегори, тянуть нельзя. Иначе помимо звания труса у меня появится второе – мучитель. Уж лучше я выпью чашу до дна. Я с детства не любил перекладывать ответственность на кого-то, а уж в таком деле?

Мир свистит и завывает, я прикрываю глаза. Вот бы уснуть или потерять сознание. На улице ни души, кроме меня; Грегори тенью стоит в дверном проеме. Что будет с моей землей? Спас я ее или потерял?

Я делаю первый шаг по ступенькам крыльца и шатаюсь из стороны в сторону. Кажется, я никогда не был настолько близок к своей земле, сейчас я полностью растворяюсь в ней. Кончики пальцев обдает холодом, словно я сунул их в горный ручей, ветер тянет за волосы, хватает за шею. Я прижимаю руки к груди и продолжаю идти с закрытыми глазами. Отчего нельзя всегда быть в темноте? Отчего нужно вообще быть? Теплая рука ложится между лопаток, не подталкивая, лишь напоминая: необходимо двигаться. Меня ждут.

К дальнему амбару ведет узкая тропинка, по ней может идти лишь один человек. Не хочу, чтобы Грегори смотрел на меня своим внимательным взглядом. Я желаю уйти в себя настолько глубоко, чтобы очнуться через пару десятков лет. Руки непроизвольно начинают дрожать, а я продолжаю шагать вперед. Иногда меня клонит вбок, как траву под порывами ветра, глаза едва получается приоткрыть. Обычно в ту часть двора идти минут двадцать, сейчас мне показалось, что я сделал два шага – и очутился там. Да. Точно. Два шага. До скачек и после. Скачки саблей разрубили мой мир напополам.

Мы с Грегори застываем около ветхого здания и смотрим на тусклый свет внутри. Отец оставил там керосиновую лампу. Не знаю зачем. Не могу даже думать. Неужели, чтобы я не… промахнулся? Я дергаю головой и выбрасываю эту мысль. Пусть вместе с опавшей листвой затеряется в долине, где ее уже не сможет найти никто и никогда. Я протягиваю руку вперед. Дрожит так, будто я немощный старик. Ладонь опускается. Вместе с раскатом грома. Дождя нет.