Книга Осень. Латте. Любовь, страница 82 – Джек Тодд, Камрин Харди, Милослава Финдра, и др.

Никогда не фантазировала о свадьбе, платье и цветах, зато в последнее время все чаще – о том, какой прекрасной может быть совместная жизнь после. Я могла бы рисовать, особенно в такие редкие светлые дни, как этот. Может, даже нарисовала бы Мака с этим дурацким солнечным зайчиком и наморщенным носом.

– Кто он, Эйвин? – со вздохом спрашивает Мак.

– Ты, – вырывается у меня.

Спустя долю секунды я руками зажимаю рот в ужасе от того, что сказала это вслух. Что со мной? Почему не удержалась?

Мак поворачивается, и рядом с нами в беседке словно вырастает огромный слон, которого он больше не может не заметить. Я тут же отстраняюсь.

Нужно что-то придумать. Перевести в шутку. Нельзя же так глупо признаваться, тем более в самом сокровенном! Мак не должен знать, что все это время я была в него влюблена: он же сразу начнет меня убеждать. Приводить свои ужасные взрослые доводы, призывать к разумности и делать все, что он обычно делает, когда думает, что я творю глупости.

Ни одной идеи. Я с ужасом наблюдаю, как в глазах Мака появляется паника, когда он осознает вес моих слов. Боже, это словно ночной кошмар! Один из тех, что бывали у меня в детстве после первого похищения: мне нужно бежать, а я не могу сдвинуться с места.

– Не шути так, Эйвин, – веско произносит Мак.

Это звучит настолько обидно, что я невольно вскидываю брови. Еще никто не отвергал принцессу мафии… Она никому ничего и не предлагала, но не это сейчас важно. Да, я сделала глупость, когда призналась, не подумав. Но отец учил меня твердо защищать свои слова и никогда не брать их обратно.

«Даже если ты сморозила чушь, принцесса, – говорил он, – продолжай с гордо поднятой головой».

Его слова всплывают в моей памяти одним из любимых воспоминаний, и я действительно машинально приподнимаю подбородок.

– Я не шучу со своими чувствами, Мак, – отвечаю чьим-то чужим, холодным и уверенным голосом, – и тебя попрошу этого не делать.

– Нет, Эйвин, – хмурится тот и сжимает пальцы в кулаки, – ты не можешь быть в меня влюблена.

– Попробуешь мне запретить?

– Прекрати, – жестко обрывает Мак. – Во-первых, ты сейчас говоришь, как твой отец, а я не готов обсуждать подобное с его маленькой копией.

Он отворачивается, закрывает глаза, наклоняет голову и беззвучно опускает кулак на каменный пол. Каждое движение занимает у него какое-то время, и это охлаждает мой собственный пыл. Пусть я и вспыльчивая, как отец, но и отходчивая, как он же. Мак выглядит так, словно внутри него разгорается пламя невидимой для меня битвы. И пусть мне хочется обнять его и рассказать, как прекрасно и удивительно все то, что я к нему чувствую, но приходится оставаться на месте.

Мак еще не сказал, что во-вторых. И я не уверена, готова ли это слышать.

Если он сообщит, что никогда не чувствовал ко мне того же, я умру на месте.

– Эйвин, это… – Видно, как мучительно он подбирает слова. – Тебе… нужно кое-что понять.

Каждый миг его промедления отламывает кусочек от моего сердца, чтобы оставить на душе глубокую рану с рваными краями. Горло пронзают тонкие острые сверла, и от невозможности вдохнуть я едва не теряю сознание.

Мак не любит меня. Я его маленькая бонни, девочка, которую он помогал укладывать спать. Ребенок, которого он выносил на руках из подвала. Крошка в платье с зелеными оборками. Он может не открывать рот: каждый довод я слышу прямо из его головы.