Книга Искуситель, страница 91 – Джек Тодд

Ты не такая уж и добрая, как сама о себе думаешь, а? В тебе злости и мстительности не меньше, чем в демоне из преисподней.

Я киваю сама себе, поворачиваюсь, утираю слезы и целую Мера в его сухие губы. У этого поцелуя привкус соли, горечи и клубничной газировки.

Перед глазами плывут мутные пятна, во рту отвратительный привкус кислого молока, а руки до сих пор подрагивают. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я поговорила с Мером – нет, с Мертаэлем – об исчезновении Дерека, Джейн и матери, а меня все еще не отпустило. Эти несколько часов я провела в забвении, не осознавая, что и зачем делаю. Отчего так легко приняла новость о смерти близких? Почему только сейчас на душе скребут кошки, а на глаза наворачиваются слезы? В горле стоит ком, и я мну в руках уже сотый бумажный платок и бросаю его под небольшой кофейный столик в гостиной.

Прижимаясь лицом к диванной подушке, обнимая ее, словно единственное спасение, я вновь и вновь давлюсь слезами. Неужели я настолько плоха? Неужели и правда желала матери смерти? Воспоминания вспыхивают в голове яркими образами, заслоняют собой серую, едва ли не почерневшую сегодня реальность: мама столько раз отворачивалась от меня, так часто не замечала и вспоминала лишь тогда, когда ей самой что-то от меня было нужно. Надавить на отца, похвастаться перед подругами, поиграть со мной как с симпатичной дорогой куклой.

«Ох, Сильвия, тебя стоит сводить к стилисту. Давай сходим на маникюр, Сильвия, ты разве не видишь, как отвратительно выглядят твои руки? Не дергайся, Сильвия, испортишь платье, кто-нибудь обязательно решит, что ты невоспитанная неряха. Не открывай рот, Сильвия, маленькие девочки не должны вмешиваться в разговоры взрослых. Твоя работа, Сильвия,– стоять рядом и мило улыбаться, большего от тебя никто не ждет, ты же девочка».

Я вою, закусывая уголок подушки. Иногда мама была просто ужасной женщиной, может быть, она никогда не любила меня и не хотела видеть в своей жизни, только это вовсе не значит, что я желала ответить ей тем же. Почти восемь лет прошло, а желание стать любимой девочкой матери, добиться ее признания, никуда не делось. Я нарастила броню, научилась отвечать на колкости и прекратила идти на поводу у мамы, но… но… Меня пробирает кашель, я задыхаюсь в слезах и не могу произнести ни слова. Хочется кричать, звать Мертаэля обратно и требовать, чтобы он повернул время вспять.

Какой же он, черт побери, жестокий урод! Я вскакиваю и со злостью бросаю подушку в сторону, с силой пинаю диван ногой и сгибаюсь пополам от боли. Оседаю на пол, прижимая ладони к лицу, и вновь даю волю слезам. Нужно выпустить наружу все, что накопилось внутри.

Избавиться от боли, от гнева, от ненависти.

Почему? Вопрос крутится в голове, только ответа на него нет. Почему я ничего не сказала? Почему, стоило Меру появиться рядом, я будто отключилась и с готовностью упала в его объятия? Почему, когда он касается меня, все внутри дрожит и переворачивается? Точно как сейчас, только вовсе не от боли.

Что сотворило со мной это чудовище? Демон, способный щелкнуть пальцами и уничтожить человека, если захочется. Внутри просыпается желание позвать его обратно, чтобы успокоиться и вновь забыться в горячих, как адское пламя, объятиях. Или чтобы разорвать его на части. Вонзить нож в его черное сердце, если оно у него есть, попортить идеальное лицо. Плеснуть серной кислоты, раз уж святая вода не работает. Но я не делаю ровным счетом ничего. Сижу на холодном полу, обнимаю себя за плечи и всхлипываю.