Книга Проклятье Мира, страница 117 – Ника Черника

— Что за записка?

Он поднимает на меня глаза, и я вижу, насколько тяжело ему дается рассказ, несмотря на ровный голос. Восемь лет достаточный срок, чтобы смириться с произошедшим, но не забыть, не привыкнуть к такой жизни.

— Заметки по травам: в какой части страны что растет, и по какой цене можно их продать. Там же был список городов, видимо, для продажи, и внизу подпись. Питер Листерман и дата за несколько дней до случившегося. Я сверил почерк, он оказался моим…

— И вы решили, что торгуете травами? — меня хватает только на то, чтобы задавать короткие уточняющие вопросы.

Я не могу поверить в то, что это реально. Мой отец был великим ведьмаком, через которого Триана общалась с этим миром. Куда все это делось? Что случилось восемь лет назад и почему именно тогда? Таких совпадений не бывает. Потеря памяти связана с гибелью мамы, у меня нет сомнений. Понять бы, каким образом.

— Это была хоть какая-то зацепка, — кивает папа. — Я надеялся, что если займусь этим, то вспомню прошлое или встречу кого-то, с кем знаком. Но все было тщетно. Да, тема трав мне близка, я быстро разобрался в ней, и мне нравится собирать травы, но… Но я чувствую, что это не все. Вы знаете меня, Аделина? Что вы обо мне знаете?

В его взгляде мольба, я нервно сглатываю, не зная, что сказать. Правду? А готов ли он к такой правде? И не из-за нее ли он сейчас сидит в грязном доме, окруженный бутылками?

— Я расскажу, — произношу тихо. — Только ответьтемне еще на один вопрос: вы сказали, что в Кемвуде около пяти лет. Почему вы остались тут?

Папа оглядывает комнату беспомощным взглядом. В который раз?

— Я не знаю, — отвечает мне. — Не знаю… Этого города не было в моем списке. Я ехал в Сетельфильд, когда увидел указатель на Кемвуд. И не знаю… Что-то внутри словно потянуло сюда. Я даже не доехал до Сетельфильда, развернулся…

— И что Кемвуд?

— Я никого не узнал. Шатался по городу, и ничего… Просидел тут месяц, уехал, и через неделю снова вернулся. Я не знаю, зачем, — папа поджимает губы, отчего уголки печально опускаются вниз. — Я уезжаю отсюда каждый год, и снова возвращаюсь, словно какая-то сила тащит назад. Я устал, Аделина, — это признание вырывается из него, и он облегченно вздыхает. — Я уже не верил, что могу узнать хоть что-то о себе. И тут появились вы. Расскажите мне правду, пожалуйста, какой бы она ни была.

Я вскидываю на него взгляд, он мягко улыбается.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Вам жаль, и вы напуганы. Значит, ничего хорошего ждать не стоит. Но я прошу, не утаиваете ничего. Восемь лет я живу, словно слепой среди зрячих. Вы представить не можете, какая это пытка: просыпаться каждое утро и мучительно пытаться вспомнить, кто ты. А потом вставать и выполнять какие-то дела, не зная даже, зачем ты это делаешь. Можно создать подобие жизни, но нельзя жить по-настоящему. Это сложно объяснить… Но такого не пожелаешь и врагу. Я готов, Ада, расскажите мне все.

Я закусываю губу, чувствуя, как подкатывают слезы. Он назвал меня Ада. Бессознательно назвал, сократив имя именно так, как надо. Он и сам понимает это, его лицо озаряется надеждой, уголки губ трогает улыбка, впервые за этот разговор это улыбка радости.

— Ада… — произносит он снова, пробуя имя на вкус. — Я так называл вас, да?

Я киваю, стирая скатившуюся по щеке слезу.