Книга Земь, страница 2 – Анна Бауэр

Со дня на день мир подробного снимка земного побратима и данных о поверхности планеты ждал. Никто ни о чём больше ни мыслить, ни сказывать не мог. Есть ли там атмосфера и живительная вода? Есть ли человекоподобные? Похожи на нас? Пальцев у них столько же? Разумны ли они или ещё словно дети малые? А вдруг их род мудрее, ошибок наших не делал, вырос и созрел скорее нашего? А ну как они злые, надменные, не примут нас, не признают братьев? Так всем нам думалось.

А потом «Астра» пропала. Исчезла, растворилась в глубокой темноте. Сколько ни пытались эстафету восстановить, сколько ни шарили техникой с других челноков – ни ответа, ни волны, ни ряби. Будто кто-то протянутую руку обрубил. Молчала «Астра», и в скорби молчал весь мир. Вместе с обрубленной рукой нам и крылья отсекли.

Признаюсь, мне, грешным делом, мнилось, что отец тому исчезновению только обрадовался. Я почему-то думал, что он сосвоими сомнениями не только дедушке противостоял, но и всему свету. И вот теперь нет «Астры» – нет сухих цифр. А значит, по его разумению, и самого космического близнеца вроде бы нет. Так? Значит, выиграл отец и торжествует. Так? Но я ошибался.

Папа горевал, пожалуй, больше остальных. Днями и ночами после потери связи со звездолётом он выискивал среди данных, попавших в растянутую им нейросеть, зацепку, которая бы о поломке, ошибке, погрешности говорила. Он запрограммировал систему так, чтоб она всякий намёк на неполадку выдала, но ни единой рыбёшки-малька не выудил. Он осунулся, посерел и почти не общался с дедом.

Лишь годы спустя я уразумел, что папа вину за собой чувствовал. Корил себя за недоглядку. Со мной он тоже почти не говорил. Да с ним и общаться-то потом стало невозможно: после того случая он перестал разговаривать на нормативе. Полностью на симплифайд перешёл. Ему так легче было, видать. Легче скорбь от себя подальше держать. Симплифайд… Прервусь, расскажу про него.

Около 120 лет назад одному великоумному учёному пришло в голову, что слишком медленно наука вперёд движется. Начал он виновных искать. И нашёл. Языков в мире, дескать, шибко много: пока один народ что-то открыл да на тьму языков переложил – время утекло. А если бы все быстрее про новшества узнавали и на лету идеи подхватывали?

Машинный толмач тогда уже хорошо работал, но всё равно неточно перекладывал. Машина – она и есть машина, всей мысли человеческой уразуметь не может. На 97% разумеет, а на 3% – нет. Как ни обучали информатики этого автотолмача, чем только ни начиняли, – всё равно за ним глаз да глаз. Оно ведь и сейчас мало что изменилось. Иной раз так срамотно наперекладывает – обхохочешься.

Так вот. Стал этот учёный дальше рассуждать. Когда люди в межнародных командах работают, им или толмач опытный нужен, или языки друг друга знать надо. Опять преграда, опять потеря времени. На устный автотолмач и тут надёжи не было. Ляпнет в ответственный момент не то – и технику, и людей загубит. Потому предложил тот учёный новый язык сочинить – общий для всех. И чтоб был он простой-простой. И без синонимов. Чтоб если «грустный», то только «грустный». Не «тоскливый», не «печальный», не «смурной». Ну разве что «очень грустный». Так никто не запутается, а лишние смыслы только время на раздумья отнимают.