Книга Сокровище, страница 137 – Трейси Вульф

– Эй, – говорю я и игриво тычу ее в предплечье. – Мне это не нравится.

Все одновременно поворачиваются ко мне, и у меня жарко вспыхивают щеки. Я всегда чувствовала себя немного неуютно, когда люди смотрели на мои картины, и сейчас мне особенно не по себе.

– Ты написала эту картину, – говорит Иден. В ее тоне звучит гордость, и я быстро киваю в ответ.

И мы все просто смотрим на этот портрет Хадсона.

Я ясно помню, когда написала его. Это было в тот день, когда он впервые сказал, что любит меня. И когда я ответила, что тоже люблю его. И это читается в каждом движении кисти по холсту, в каждом мазке.

Я сглатываю комок из слез в горле.

Мне не хочется, чтобы кто-то видел, что я чувствую в эту минуту, но Хадсон это видит. Он всегда все замечает. И когда он обвивает руками мою талию и прижимаетменя к своей груди, я обхватываю его руки своими и держусь за них так крепко, как только могу, и меня захлестывает море эмоций.

Мне становится трудно дышать не только от смущения, охватившего меня из-за того, что мои друзья разглядывают портрет, который я написала с Хадсона.

У меня сосет под ложечкой не только из-за того, что моя любовь к нему ясно видна в каждом мазке, изображающем морщинки в уголках его глаз и темно-синие крапинки на его васильковых радужках.

У меня дрожат колени не только от осознания того, что прямо перед собой я наконец-то вижу доказательство того, что была здесь, что что-то значилав этом месте, которое предпочло забыть меня.

Дело в том, что эта картина представляет собой нечто большее, чем отдельные ее части. И она важна для меня еще и потому, что теперь живопись – это всего лишь занятие из прошлого, что-то, что я любила прежде. Ведь если не считать того, что я писала на уроках изобразительного искусства в Кэтмире, я не брала в руки кисть с тех самых пор, когда жила в Адари. Да, конечно, я все еще храню мои краски и кисти, но в последние месяцы я ни разу не посмотрела на них. Собственно говоря, я даже не знаю, в каком из чуланов они хранятся в нашем доме в Сан-Диего.

Моя любовь к живописи – это еще одна вещь, которую мир сверхъестественных существ отнял у меня, еще одна часть моего существа, которую я потеряла, став королевой горгулий.

Хезер бросает на меня странный взгляд, но ничего не говорит о том, нравится ли ей, как написан этот портрет, за что я ей благодарна.

Хадсон круговыми движениями успокаивающе потирает мою спину между лопатками, одновременно ведя нас налево. Я благодарно улыбаюсь ему, но он не улыбается в ответ. Вместо этого он просто пристально смотрит на меня своими зоркими глазами, подмечающими слишком много.

Поэтому мне не остается ничего иного, кроме как повернуться к моим друзьям и начать болтать об этом месте.

– Итак, с какого этажа вы хотите начать? Это здание разделено по видам искусства, чтобы нужные инструменты и оборудование были легкодоступны тем, кому они могут понадобиться.

– О каком оборудовании ты говоришь? – спрашивает Иден.

– О самом разном, – отвечаю я. – На нижнем этаже располагаются большинство живописцев и фотографов, на втором этаже находится студия для скульпторов, там можно найти все виды резцов, гончарныекруги, печи для обжига и огромный запас глины.

– А на третьем этаже есть ткацкие станки, швейные машинки, запас пряжи и тканей, – добавляет Хадсон.