Книга Крапива. Мертвые земли, страница 28 – Даха Тараторина

Крапива заледенела:

– Я… По малой нужде…

Калека тяжко вздохнул, а после вернулся на место и лег, сцепив пальцы на животе. А потом тихо, словно сам для себя, произнес:

– Пэрвая мать обэрэгаэт жэнщин. Но жестоко наказываэт лжэцов.

Крапива села возле потухших угольев, обняв колени. Пышные кроны не пели ей колыбельную, а вместо зеленого ковра, насколько хватало глаз, расстилалась лишь измученная зноем желтая поросль. Девица не двигалась с места до тех пор, пока племя Иссохшего Дуба не пробудилось. Когда же мужи начали зевать, не медлила и принялась хозяйничать. Затеплила огонь, состряпала кашу, добавив сладких кореньев. Кривой ни словом не обмолвился о случившемся ночью, а похлебку нахваливал всех громче. И даже хмурый Брун облизал и без того чистую ложку.

После Шатай велел:

– Тэпэрь мы пойдем поклониться вождю. Распусти волосы.

Крапива вцепилась в тугую косу. Расчесать волосы толком не удалось, но все ж она их переплела, а то не дело. А чтоб совсем распустить… Перед мужем разве что!

Шатай же достал костяной гребень и сел, переплетя ноги:

– Иди сюда.

Пуще прежнего девица сжала в кулаках золотые пряди:

– У нас это срам великий…

Шатай нетерпеливо похлопал ладонью по земле перед собой:

– А у нас уважэние к вождю.

Сжалившись, Кривой добавил:

– Стэпные жэнщины вплэтают в волосы заклятия. Поклонившись вождю, ты должна показать, что нэ задумала против нэго зла и нэ спрятала амулэтов.

Так и не получивший дозволения напрямую говорить с чужой женщиной Брун будто бы обратился к одноглазому, но Крапива смекнула, что слова предназначались ей.

– Вэрно ли говорят, Кривой, что, когда солнце висэло выше, жэнщины раздэвались пэрэд вождем?

– И это так. – Кривой хитро прищурил единственный глаз. – Но врэмэна измэнились.

– Жаль, – сказал Брун.

Крапиву будто водой окатили. Она подошла к Шатаю и послушно опустилась перед ним:

– Дай я сама…

Но шлях гребень не отдал:

– Обычай надо блюсти.

– Если заденешь, больно будет.

– Знаю.

Зубцом гребня он ловко снял тесьму, стягивавшую косу, им же распустил пряди и взялся чесать.

Крапива вздрагивала, хотя касания были легкими, не иначе ветерок по голове гладит. Руки, что бережно разбирали ей волосы, умели держать острый меч и пускать его в дело. И все казалось, что осталась на них кровь кого-то из односельчан и что запачкают они златые кудри так, что не отмоешь. Но Крапива крепко сцепила зубы и сидела не шевелясь. Шатай же начал петь, как тогда, когда вез ее перед собой в седле.

– Там, гдэ солнцэ висит вышэ, гдэ журчат ручьи, где поют птицы, а земля родит щэдрый урожай, там я встрэчу дэву с синими очами, – бормотал он.

Странно звучала та песнь, в Тяпенках таких не пели. Не было в ней ни склада, ни музыки, а все равно слова причудливо цеплялись одно за другое. Колдовство, не иначе. И скоро почудилось, что сложена она не абы о ком, а о ней, о Крапиве. А какой же девке не любо, когда о ней песни слагают? Вот и вышло, что плечи ее расслабились сами собой, а ломота в занемевшей спине пропала.

– Там она споет мнэ свою пэснь, а травы подскажут ей слова.

Какая другая девица не сдержалась бы, отклонилась назад, позволяя обнять себя. Травознайка же подняла руку ко рту и сомкнула зубы на запястье. Ласково звучала степная песнь, да ту, что пели шляховские мечи, она помнила не хуже.