Книга Крапива. Мертвые земли, страница 101 – Даха Тараторина

Влас скосил взгляд – шрам и правда белел на сгибе указательного пальца.

– А после, когда окреп и стал похож на себя, ясно стало, что не щенок то вовсе был. Волчонка я подобрала. Мать его отчего-то бросила. Весь выводок увела, а этот остался один. Мои-то сразу смекнули, что дочка в переднике дикого зверя притащила, а я только опосля…

– Ты мне пришла враки сказывать?

Крапива покачала головой:

– Пришла сказать, что зла на него не держу. Волчонок убежал потом – лес позвал. А убегая, снова меня покусал.

– Вот тебе и вся благодарность…

– Ну так он же зверь. Иного не знал. Да еще и брошенный. Одиноко ему было и страшно, вот и кусался.

Влас стиснул зубы, скулы его заострились.

– Или онпопросту зверем был рожден, в зверя и вырос. Ты о чем толкуешь, я не пойму?

Помедлив, она положила ладонь княжичу на плечо и ощутила, как напряжены его мышцы.

– Я к тому… что и на тебя зла не держу. Не случись нашего похода, наверное, до старости бы недобро поминала, но после всего, что было… Дурак ты, конечно, но всякий может ошибиться. И вчера, у Байгаль… Она всех нас опоила зельем, но мы с Шатаем поделать ничего не могли, а ты… Спасибо тебе.

Он не ответил, и Крапива, подождав еще малость, собралась уходить. Тогда только княжич подал голос:

– Я же пообещал.

– Что?

– Пообещал, что никто тебя не тронет, пока сама не попросишь. – А после повернулся к ней, нахально улыбнулся и добавил: – Хотя, признаться, зря я… Кабы шлях не мешался, уж я бы показал, от чего отказываешься.

Крапива смущенно стиснула косу и фыркнула:

– Вот еще!

И поспешила убраться подальше. Не потому, что опасалась, как бы княжич не закончил начатое, а потому, что вспомнила вдруг, как горячи его губы и как ласковы могут быть руки, если не противиться объятиям.

А Влас, подумав, скинул одёжу и сиганул в горячую воду. Широкими гребками он пересек маленькое круглое озерцо туда и обратно, но горячая вода не умела потушить жара, что разгорался в нем рядом с травознайкой. Княжич нырнул и держался так, покуда легкие не начало жечь, а после лег на воду, раскинув руки и ноги. Белесый пар рисовал над ним узоры, и те, проклятые, раз за разом складывались в лицо девки из Тяпенок.

* * *

Шатая она нашла по звуку. Не слушай травознайка прежде песни шляхов, нипочем не догадалась бы, что звучит одна из них. Ее можно было принять за шепот ветра или шелест трав, за тонкий плач невызревших семян или голодные жалобы шакалов. Но то пел Шатай.

Звучала в его речах и благодарность Мертвым землям за то, что дали они путникам приют, и тоска по родному племени, и мольба о прощении. Несладко жилось Шатаю с Иссохшим Дубом, а Драг с Оро и вовсе при каждом удобном случае задирали найденыша, но убить соплеменников, не вызывая на бой, исподтишка… За такое Шатая изгнали бы из племени, да вот только прежде он ушел сам.

Крапива устроилась с ним рядом и без спросу положила голову на плечо. Шатай не противился.

– Зря умолк. Мне нравится, как ты поешь. Можно… еще послушать?

Шлях не ответил, но спустя время затянул новую песню. На сей разона была не о нем, а об аэрдын, что покинула родную деревню и отправилась в опасный путь, дабы спасти того, кого мало кто любит. Девку из песни встречали дома ликованием и угощением, но не впускали в селение степной ветер, что принес ее к родному порогу. Перед ветром запирали ворота, и он метался в одиночестве по Мертвой земле, потому что ветру больше некуда деться.