Книга Баллада о призраках и надежде, страница 23 – К. М. Моронова

Список вещей, которые мы так и не успели сделать. Это буквально определение незавершенных дел.

Я смотрю на нее, она крепко спит на диване напротив меня. Мои руки остывают, потому что я не касаюсь ее рук. Тоска, которой я не испытывал уже много лет, забирается глубоко в мою грудь. Я хочу прикоснуться к ней, провести пальцами по волосам и обнять ее, пока она спит. Ее ресницы выглядят темнее на щеках.

Медленно начинаю сочинять в голове список: посетить Париж, поплавать на одной из тех модных яхт, которые показывают в фильмах, понаблюдать за звездами на пляже. Но все это кажется очень дурацкими вещами для последнего списка желаний. Неужели это все, что я могу придумать, что я хотел бы сделать?

Я стону и прижимаю ладони к глазам. Разве списки желаний — это не полная чушь? Когда я думал о них при жизни, они не казались такими глупыми. Хотя сейчас не могу представить, как поездка в Париж отправит меня на тот свет.

Офелия тихо вздыхает и подтягивает ноги к груди, дрожа от холода, который, кажется, чувствую и я. Мне всегда было так холодно? Я будто только сейчас осознаю, как жестоко было мое существование без нее. Мне никогда не было так тепло и приятно в присутствии другого человека.

Я беру свернутое одеяло на краю дивана и тихо подхожу к нему, накрываю его и позволяю своим глазам задерживаться на каждой части ее лица.

Хотел бы я походить на Лиама. Он всегда точно знал, что сказать женщинам. Даже Джерико умеет вести разумные разговоры. Может, когда-то и я умел. Но после смерти понял, что хочу просто молчать и слушать, как мир живет без меня.

Но она другая. Я не чувствую, что мир двигается вперед, а я стою на месте. Нет, с ней мир как бы вращается вокруг нас — наша гравитация слишком велика для живых. Мы вращаемся друг вокруг друга, руки тянутся к свету.

Ее глаза открываются, и я вздрагиваю, потому что, блять, я стою над ней, уставившись на ее лицо, как последний придурок.

— Я, гм…

Офелия садится, её волосы взъерошенына левом боку, на котором она лежала.

— Осторожно, Лэнстон. Известно, что я бросаю мужчин в канавы за то, что они касаются меня. — Она взъерошивается, и в ее взгляде появляется тьма.

Я тяжело сглатываю. Боже, она как женская версия Лиама. Почему это меня так возбуждает?

— Тебе было холодно, так что я… — Я неловко тянусь к одеялу, но пока я это делаю, она выпрямляется, и моя рука касается ее груди. Тепло разливается по моим щекам, и я клянусь, что сейчас выйду на улицу и встречусь лицом к лицу с теми, кто, черт возьми, шепчет.

Моя нога цепляется за одну из ножек журнального столика, и, как будто хуже уже быть не могло, я падаю задницей на стол, и он разламывается подо мной. Стекла и дерево разлетаются по полу, достаточно громко, чтобы разбудить весь город.

Не прошло и секунды, как Офелия прижимает меня к полу под собой. Ее бедра с обеих сторон моего туловища, одна рука прижата к моему горлу, а другая сжимает мое запястье так, будто она думает, что у меня в руке гребаный нож.

Все рассуждения покидают мой разум, и мои глаза расширяются, когда я смотрю на нее. Ее дыхание тяжелое, она выглядит совершенно одичавшей. В глазах нет ни крошки страха, только жгучая ярость. Все ее легкие и нежные черты исчезли.

Мне нужно только мгновение, чтобы понять это.

Она не доверяет мужчинам.