Книга Замуж за врага. Его (не) любимая, страница 61 – Юлия Марлин

В первый миг собственное отражение сбило Эфира с толку, и Змей нанес ему страшный удар. Но зеркалоокий Демон не ведал, что Светлый быстрее и ловче, а любой его удар подобен гибели, потому что Свет невозможно победить.

От первого удара Эфира содрогнулась пустота. От второго задрожали звезды. Третий — сокрушительный, едва не уничтожил новорожденный мир. А четвертый — истребляющий, низринул Демона в поражение.

Из ран Эфира хлынула кровь, наполнив мир озерами, реками и океанами. А с раненной чешуи Саанила посыпались зеркальные чешуйки-глаза, проливаясь над миром звонким дождем. Места, куда они падали, люди позже назовутгиблыми или проклятыми, и будут обходить стороной…

Побежденный Саанил бросился в бездну, чтобы спастись. Он исчез в ее чреве, завернувшись непроницаемым покрывалом из мертвого дыханья и затаившись на многие вехи эпох в ядовитой пустоте. Эфир не стал преследовать врага. Новорожденному миру требовался уход, и юный Властелин Небес продолжил созидать и создавать…

Сказание о возвышении Эфира Светлого и низложении Зеркалоокого Змея

Из Первой Книги Холода и Ночи

Посреди долины, залитой лунным светом, молчаливая рощица выглядела чужеродным участком враждебного мира. Местные обходили ее стороной, называя пристанищем злых демонов, но откуда об этом было знать приезжим?

Под навесом стволов, седых у края земли, разбила лагерь семья бродячих музыкантов. Огонь отгонял весеннюю стужу и наползающие из мрака тени. Два задорных пса заливисто лаяли, а любимая кошка умывалась, развалившись на ободе колеса. Пока мать и дочери готовили обед, отец семейства с двумя сыновьями разучивал слова новой пьесы.

«Смертные — беспечные глупцы», улыбнулось создание темного мира, таившееся в близкой мгле.

Они, увлеченные готовкой и играми, наивно верят — мир принадлежит им, а не Злу, таящемуся за каждым поворотом. Вот и эта семейка понятия не имеет, что давно попала в сети хитроумного охотника. Он крался за ними от Пагоды Огней, подгоняемый животным азартом. Преследовал бесплотным зверем, доверяя отменному нюху и ориентируясь по грубым следам. Несся призраком, являющимся в блеске первых звезд. У него было много имен, но все остались в прошлом и давно не волновали его усохшие мозги.

Единственное, о чем он думал — сладкая кровь и аппетитные белые кости.

Упырь не вкушал человечьей плоти с тех пор, как в последний раз подкрепился у Мельничьего Кольца семейством говорливого барда-странника. Потому сильно ослабел. До той степени, что больше не мог разлететься стаей стремительных летучих мышей. Голод струился сквозь него, пронзая ледяными кинжалами. Кипел горючим отваром колдовских трав. Терзал изощренными пытками.

Алые мертвенные глаза устремились в облака. Край полной луны сверкал в сером мареве. Сквозь просвет шумных ветвей виднелась семья, собравшаяся за ужином у костра. Слышались голоса и дружный стук глубоких ложек. Упырь оскалил клыки-кинжалы и в следующий миг накрыл ошеломленных людей стремительной тенью.

… К городскому въездному знаку подъехали три всадника. На горизонте только занимался рассвет. Клочья тумана укутали проселочную дорогу и разгуливали в лесополосе бледными призраками.

— Где его демоны носят? — Грубо процедил на родном эмецком тот, что держался в середине. — Он должен быть здесь.