Книга Семь безликих святых, страница 111 – М. К. Лобб

Дамиан вышел на палубу, заполненную молодыми людьми в форме. Он словно очутился в прошлом: от такого дежавю ему хотелось кричать. Только на этот раз Микеле, чей веселый нрав удерживал его на плаву,не было рядом с ним.

Он до сих пор помнил, как все было. Юноши в новой форме стояли кучками и болтали между собой: одни – взволнованно, другие – испуганно, но всех кое-что объединяло – никто из них не был готов. Никто не представлял, что их ждет. Да и откуда им было знать? Такое невозможно представить, пока сам не переживешь. Некоторым из ребят на вид было около шестнадцати – столько же лет было Дамиану, когда он впервые отправился воевать. Другие выглядели еще моложе: они смотрели на все широко раскрытыми глазами и заметно нервничали. Ему вдруг сделалось дурно.

Он видел то, как общались другие солдаты, проходившие разные стадии волнения и страха. В дальнем конце корабля представлял молодого себя, стоящего в одиночестве. Слышал ясно как день голос в своей голове:

«Отсюда открывается лучший обзор?»

Он помнил, как повернулся, и его взгляд остановился на светловолосом мальчишке в очках и с озорной улыбкой.

«Вроде того», – ответил Дамиан.

«Хм-м.– Парень подошел к нему, встал рядом и, привалившись к стене, скрестил руки на груди. – Поскольку я не слишком наблюдателен, то, наверное, будет лучше убедить тебя стать моим другом.– Он вновь улыбнулся, обнажив кривые передние зубы – тогда-то Дамиан понял, что ему это удалось. – Кстати, меня зовут Микеле».

Дамиану отчаянно требовалось сесть. Глубоко вздохнуть. Перестать думать о Микеле и прошлом.

Но в таком случае ему оставались лишь мысли о будущем: о том, что будет дальше, когда корабль причалит и он вновь окажется под оглушительным шквальным огнем. К горлу подступила желчь, и окружавший его гомон вдруг сделался далеким.

«Ты этого хотел, отец?»– горько подумал он. Сколько раз Баттиста убеждал Дамиана, будто поддерживает его, доверяет его мнению? Однако Дамиан продолжал терпеть неудачи, одну за другой, и в конечном счете человек, которому он верил и полагал, что тот всегда будет рядом, счел его безнадежным.

Он больше не доверял своему отцу – к такому выводу пришел Дамиан, и это ощущение было не из приятных. Он постоянно цеплялся за мысль: пусть Баттиста и был суров, но Дамиан все равно мог рассчитывать на то, что тот поступит правильно. Однако Роз оказалась умнее и с самого начала знала: Баттисте нельзя доверять. Отныне он был для него самым вероятным преступником, даже если Дамиан не имел представления, какой у него мотиви как предполагаемое участие последователя Хаоса связано с убийствами. Складывалось впечатление, будто у него в руках кучка одинаково неправдоподобных кусочков, а он понятия не имеет, как они соотносятся друг с другом.

Как можно было раскрыть убийства, если кто-то явно этого не хотел? Это казалось странным. Изворотливость отца, тело главного магистрата, одержимость, которая медленно подкралась к нему и проникла в кости, когда он преклонил колени перед безликими святыми. Всему этому имелось разумное объяснение. Должно было быть. Ему следовало верить в то, чему его учили, потому что ничего другого не оставалось. Он не мог до конца принять мысль о мире, где вновь существовал Хаос и где Дамиан не имел веры.

И все же чем дольше он думал об этом, тем больше понимал: даже это изменилось. Раньше вера лежала его в ладони гладким камнем. Единым твердым предметом, который легко удержать. Теперь же она ускользала, словно песок сквозь пальцы, каждая отдельная песчинка была слишком зыбкой, чтобы ее поймать. Все, что у него было, – это миллион крошечных частичек, прилипших к коже, и страх, что стоит ему затронуть неверные вопросы, как они осыпятся.