Книга Ибо однажды придёт к тебе шуршик…, страница 92 – Игорь Маслобойников

– Когда бы кашей сей мы мир постичь могли, то точно боги б жили, чёрт меня дери! – с ухмылкой, утопающей в расплывшихся щеках, возвестил ушастый пиит.

Пэк аж заскрежетал кусаками от столь непостижимого хамства:

– Заткнись, – ощерился он, превозмогая вселенское негодование, – стихопуп^[26]несчастный! – и кошачий глаз его, буквально прилипший к вонючей массе в тщетной попытке уследить за всеми нюансами движения оной по столу, нервно задёргался, а посиневшие от напряжения губы пробормотали: – Будут крупные неприятности… Понял?

Лум воздел носяру к сводчатому потолку, где довольно кучно раскачивалась стая летучих мышей, и на него снизошла благодать:

– Чтоб в перспективе избежать беды, – воскликнул он, источая вселенский оптимизм, – уверуй в палец сей, как в вещий перст судьбы! – и к вящему ужасу самого маленького из самых маленьких шуршков воткнул свою волосатую закорючку в растекающуюся массу и изобразил загогулину, после чего умилился, глядя на результат своего творчества, и расхохотался: – Весёленькая вышла загогулина! Кончай смердить, Глоб замочил бычка! – на этом моменте крепыш запнулся, ибо мозг отказался выдать хоть сколько-нибудь оригинальную рифму. И пришлось снизойти до прозы: – Хм, моё поэтическое великолепие проголодалось. Пойдём, жахнем пивка, ушастый, вдарим по мясу, в общем, пополним круговорот веществ в природе… – и раскатистый хохот его шарахнулся из угла в угол, а под потолком зазвенело.

В первое мгновение Крошка даже растерялся от подобной наглости. Он хватил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на мелководье (таково было обступившее его со всех сторон негодование), затем подскочил на стуле и, что есть силы, звучно хлопнул лапами о стол. С потолка обрушилась стая летучих мышей и шумно выпорхнула в раскрытое окно.

– Я три дня…

Пэк хотел было возмущённо завопить, но тут за окном гадальной комнаты далеко, но достаточно явственно, чтобы понять, что происходящее совсем не случайно, подал голос одинокийволк. От его надрывного стона, рыжики вздрогнули и настороженно повели ушами. Им ещё никогда не приходилось слышать столь холодящего кровь завывания. Через мгновение из-за кромки леса первому волчьему подвыву ответил второй, за ним последовал третий, пока вся долина, поросшая дремучими лесами до самого горизонта, не наполнилась воем сотен глоток, истосковавшихся по полнолунию. Створка окна от порыва ветра, ворвавшегося в комнату, звучно хлопнула, а пламя свечей неверно задрожало. Героический пафос Крошки, словно пенку с молока слизало.

– Я три дня ждал этого часа! – тревожно забормотал рыжий малыш полушёпотом, загривком чуя в хищных песнопениях дурное предзнаменование. – Постился, как последний монах, а ты приходишь и вот так вот запросто лепишь мне загогулины?! – его нос заострился, а большие уши – предмет зависти остальных соплеменников – ощетинились жёстким волосом. – Бурдюк ты ходячий!

Он пихнул Неве́ру в крепенький от природы улюляк, но как-то неуверенно. В любой другой момент самый маленький из самых маленьких шуршиков вперил бы руки в боки, разразился мощной ругательной тирадой и, может быть, даже попытался накостылять собрату, не считаясь с размерами последнего, но сейчас, что-то словно бы сдавило его волю и бешеный темперамент.

Впрочем, и сам Лум внезапно утратил прежнюю весёлость, покосившись на растекшуюся по столу массу. Позабыв обо всех своих издевательских шуточках, он надул и без того пухлые щёки и озабоченно пробубнил: «Бу-бу-бу…», – затем достал из кармана штанов орешки, которые водилось там завсегда в избытке, и протянул их соратнику по ситуации. Но вместо того, чтобы присоседиться к закромам соплеменника, Крошка пискнул: