Книга Разрушенные клятвы, страница 167 – Катарина Маура

— Я не слышала, как ты пришел, — негромко говорю я.

Он кивает и жестом подзывает меня ближе.

— Поможешь?

Я нерешительно подхожу, а он указывает на картошку на столе.

— Ты у нас мастер по чистке, так что может поможешь? Хочу сделать гратен, к сибасу. Только осторожнее с ножом.

Я моргаю, удивленная его дружелюбием. Это чувство только усиливает мое одиночество. Все это кажется натянутым, чужим. Как будто я — просто приятель, которому он считает своим долгом помочь. Эта шаткая перемирие между нами хочется разрушить. Я бы предпочла его ненависть. Потому что ненависть — это тоже страсть.

— Ты… кого-то ждешь? — спрашиваю я сдавленно.

— Нет, — он пожимает плечами. — Просто решил поужинать с женой.

Я непроизвольно улыбаюсь, сжимая в руке овощечистку. Когда он вот так называет меня женой… что-то внутри меня сжимается.

— А где Мелисса? — спрашиваю я, имея в виду нашу домработницу. Она всегда ускользает из виду, и я почти не успела с ней пообщаться. Но при этом в доме всегда царит порядок, и ужин всегда ждет меня, какой бы поздний час я ни вернулась.

— Я дал ей выходной.

Я молча наблюдаю, какон снимает пиджак и кладет его на высокий барный стул, затем стягивает галстук. Вскоре следуют запонки, а затем он закатывает рукава, обнажая предплечья.

— Нравится, то что видишь? — его голос звучит хрипло.

Я резко поднимаю глаза, ощущая, как дыхание сбивается.

— Что? — тупо спрашиваю я.

Зейн ухмыляется, его взгляд лениво скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, прежде чем он снова отворачивается к плите. Я выдыхаю, опираясь на столешницу, но сердце по-прежнему бешено колотится.

Кухня всегда была опасным местом для нас. Он все так же чертовски хорош в этом костюме, с широкой спиной, скрытой под рубашкой. Я тяжело вздыхаю, задерживая взгляд на том, как сидят на нем эти брюки, и в груди болезненно сжимается сожаление. Хотела бы я… Хотела бы снова подойти к нему, провести ладонью по его спине, как раньше. Но той легкости между нами больше нет. Секс — это не близость. Это лишь ее призрачное подобие, которое лишь сильнее напоминает о том, что мы потеряли.

Зейн тянется за чем-то в верхний шкаф, и я невольно вспоминаю, как он всегда оказывался позади меня, когда я пыталась достать что-то с верхней полки. Я тогда носила только его футболки, зная, как ему это нравилось, и специально вставала на цыпочки, позволяя им задираться вверх. Он всегда хватал меня за талию, прижимался сзади… И ужин в такие моменты всегда оставался забытым.

Я судорожно втягиваю воздух, оглядываясь по сторонам. Его новая кухня. Она не похожа на ту, что была раньше. А он… Делал ли он все это с кем-то еще? Он любил свою старую кухню. Отказывался что-то в ней менять. Даже не позволял мне переставлять вещи в шкафах. Так для кого он все изменил? Я прикусываю губу, и на смену воспоминаниям приходят болезненные образы — мысли о том, что все, что когда-то было только нашим, теперь принадлежит кому-то другому.

Я не успеваю осознать, как уже оказываюсь рядом. Зейн поднимает голову, как раз в тот момент, когда я хватаю его за руку и поднимаюсь на носочки. В его взгляде что-то вспыхивает, когда мои пальцы зарываются в его волосы.

А в следующую секунду я тяну его вниз, к себе, к своим губам. Это нерешительный поцелуй, наполненный сдержанными эмоциями, полупризнанием в том, что я не знаю, что делаю и зачем.