Книга Хозяин Зимы, страница 26 – Ирена Мадир

– Я дал ему имя, – говорит дедушка, почуяв внучку, замершую за спиной, – его зовут Яшар. Значит «живой».

– Пусть бы и умер, – зло откликается она.

– Молчи, бала!^[24]– рявкает он. – Мальчик не выбирал, рождаться ему или нет, не выбирал он и обстоятельств.

Севара всхлипывает и дрожит, а дедушка хватает ее руку, подтягивает поближе, чтобы обнять. От него пахнет металлом и раскаленным камнем. Севара плачет, виском прижавшись к виску деда и заглядывая в сверток. В нем копошится махонький малыш. У него мамин разрез глаз и папин цвет радужки. Голубые и яркие, в них отражаются тусклые лампочки из кристаллов. На ощупь он теплый и мягкий, но при том хрупкий, как хрусталь.

Проснулась Севара снова рано, щеки остались влажными. Она старательно утерла лицо, чтобы никому не показать своей слабости. Снова заснуть не удалось, в голову настырно лезла череда картин из прошлого, из дня, когда все рухнуло. Вспомнился снова дедушка Шаркаан. Он умер в тот же год, что и мама. Еще папа…

Он умер только прошлой зимой. До ужаса нелепо – пьяным свалился с лестницы и разбил голову. Годияр тогда отъехал по делам, а Яшар и Севара глядели, как расползалась лужа крови… Страшно.

Страшнее то, что все вздохнули с облегчением. Плакали недолго, грустили еще меньше. Даже бабушка, хотя и печалилась большевсех, отпустила его быстро. Траур они носили короткое время. Последним, кто снял траур, был Годияр, что странно, ведь к отцу он относился хуже всех.

Как-то в тихий вечер, когда они еще не спорили о браке, Севара спросила, отчего он так долго держит траур. Брат признался, что ему жаль отца. Он был неплохим человеком, просто сломленным и глупым, раз так и не принял младшего сына.

Яшар же не расстроился вовсе. Его глаза не пролили ни единой слезинки. Папу он считал кем-то вроде сумасшедшего старика по соседству. Отцовской фигурой для него всегда был Годияр, которого он уважал и исполнял все его наказы. А когда старший брат ругался, то Яшар всенепременно прятался в объятиях Севары.

Она вздохнула и поднялась, прогоняя прочь образы родных. Без толку печалиться, дел полно.

Дни неслись быстрее поезда. Наконец пришло извещение из банка, а вместе с ним и спокойствие хотя бы по поводу денег. Настало время вернуть долги и начать работу над поместьем. Ко всему прочему, стоило заказать личную магическую печать, чтобы не приходилось каждый раз прокалывать палец для подписи документации.

Домашние наконец расселились по отведенным покоям. Оленя теперь жила в горнице, через стену от хозяйской спальни. На первом этаже три комнаты за кухней заняли Забава, Неждан и дед Ежа. Вся мебель стала на свои места: в столовой появился длинный стол и мягкие стулья, гостиная обзавелась помимо диванчика у печи креслами у окна, где поставили чайный столик. Заказанные шторы выстирали и развесили по обжитым комнатам. В прихожую перенесли раритетный шкаф, куда теперь можно было вешать верхнюю одежду.

Но самое главное – у Севары появился кабинет. Старый дубовый стол менять не стали, только отчистили и передвинули к окну, из которого были видны двор и крыша над крыльцом парадного входа. Сидеть пока приходилось в обшарпанном твердом кресле, спиной к свету. По другую сторону стола поставили простенький стул «для посетителей», как обозначила его Оленя. По бокам стен тянулись несколько полок и шкафчики внизу. Еще был узкий комод, в котором полагалось хранить бумаги, сверху на него поставили хрустальную вазу и подсвечник.