Книга Княжий венец, страница 50 – Анна Михайлова

После обеда, когда солнце к закату начало клониться, слева, меж деревьев, начала мелькать речная гладь. А позже, когда на более широкое место выехали, река стала видна широкая и стены города.

- Река эта – Волговянка зовется. А город сей – Зареченск.

Тамирис кивнула и похлопала свою лошадку по холке. Молскоро отдых и мне, и тебе будет. Животное фыркнуло и будто бы ускорилось, предвкушая тепло стойла вместо промозглого осеннего воздуха. Который сыростью рано или поздно проберет до костей, хуже мороза.

Зареченск – младший брат Миргорода, был веселым и шумным, как и положено младшим. Он еще не приобрел степенности старшего брата, был говорливым и шальным. Крутобокие купеческие лодьи слегка покачиваясь, в ряд стояли на пристани. Издали слышался шум и многоголосье, запахи разгружаемых товаров, яркие рулоны тканей, мечи и кольчуги мелькали из тюков. Богато украшенные одежды торговцев, юркие карманники, смех и звон монет – это все жило, бурлило, невольно заставляло улыбаться и предвкушать – покупки, рассказы о путешествиях, ожидание чуда в каждом разгружаемом сундуке. Что за невидаль внутри? А ну-ка? Город очаровывал, кружил и захватывал – как и полагается молодому повесе. Смешлив, говорлив и очарователен. Шалит, потому как степенный старший брат далеконько и не заругает.

Велеслав въехал в открытые настежь центральные ворота. На мгновение задумался – куда ехать-то? Обычно он останавливался или у посадника города, или ночевал в чистом поле с дружиной. Вот только посадник – не деревенский староста, его из хором выгонять – обиду кровную нанести. А как в большом доме полном слуг личину свою скрыть? Обязательно проболтается кто. Потому – в корчму придется ехать, там ночевать. Лихорадочно перебирал из того, что помнил. Много он тут по молодости куролесил. Княжич с друзьями едва ли не притчей во языцех был. Не признается сейчас никто из них, но тогда в кутежах от него не отставали – ни Беригор, сейчас степенный воевода. Ни Драгомир – волхв верховный, от одной ироничной улыбки которого девки табунами в его комнаты бежали.

Чаще всего здесь, в Зареченске, они с друзьями колобродили, подальше от грозных очей батюшки-князя. Доносили тому, понятное дело, так то – слухи! Всегда сказать можно – что половины не было, а вторую половину придумали. Чтоб мы купца голым в саже и перьях изваляли? Да ни в жизнь! И пусть более людей не обвешивает.

Эх… молодость. Загребает удовольствия жадно, двумя руками, будто завтра не наступит. Все нужно сейчас и немедленно. Вот только рано или поздно приедается все – и яства заморские, и девки безотказные. Пустота внутри возникает, не пойми чего ей надо. Итоска там поселяется, будто зверь в норе. Временами спасу от нее нет, грызет хуже зверя лютого. Особливо, когда на чужое счастье смотришь. Непонятно становится – почему тебя боги обделили. Зачем все остальное, если главного нет?

Вспомнил Велеслав про корчму, что ближе к центральной площади была. Приличный туда народ ходил: купцы степенные, приезжие мастеровые. Да и горожане захаживали – кухня была отменной, а пудовые кулаки хозяина не давала расшалиться буйным головушкам. Как бишь его? Про дерево было название. А, точно! «Кленовый пень». Поначалу был «Кленовый лист», потому как дерево сие во дворе росло. А как его молнией разбило, спилить пришлось. Потому в Зареченске «иди в пень» не ругательством было, а навроде пожелания поесть в хорошем заведении.