Книга Голод, страница 143 – Лора Таласса

– Что это? – спрашивает Голод, проводя пальцами по полосам, пересекающим мою спину.

Он много раз видел меня обнаженной, но так и не смог хорошенько рассмотреть.

– Шрамы.

– Шрамы, – повторяет он ровным голосом. Слишком ровным. – От чего?

Я рассказывала об этом чаще, чем хотелось бы. Большинство мужчин, благослови их Бог, честно пытаются разговаривать в постели, даже когда платят за мои услуги. Поэтому они задают вопросы.

– От любимого хлыста моей тети.

– Это тетя с тобойтак обращалась? – потрясенно переспрашивает он.

Я киваю.

Он слегка отстраняет меня, чтобы лучше разглядеть шрамы. То, что он видит там, заставляет его сесть прямо.

Я тоже хочу подняться, но он удерживает меня, осматривая мою спину.

– Тут же десятки рубцов, – говорит он с ужасом.

Вот не думала, что его может взволновать что-то подобное. Он сам причиняет людям куда больше вреда каждый день.

– Я в курсе.

Я слишком ясно помню резкий, рвущий кожу ожог и сильную непроходящую боль, которая длилась еще много дней после того, как раны заживали.

– За что она тебя била?

Обычно Голод не показывает своего гнева, но сейчас я слышу гнев в его голосе.

Я пожимаю плечом.

– За разное. Иногда за то, что я забывала сделать какие-то дела по дому. Иногда за то, что была слишком медлительной или ленивой. Иногда я могла сказать что-то, что ей не нравилось, а иногда просто не так смотрела на нее.

– Не так смотрела… – повторяет Голод и смотрит на меня так, как будто не может уложить это в голове. – И ты все равно жила с ней?

– Я была ребенком, – говорю слегка обиженно. – Мне больше некуда было идти.

– Где угодно было бы лучше.

Я бросаю на него пренебрежительный взгляд.

– Сказал человек, который никогда не был бессильным.

– Я был бессильным.

У меня перехватывает дыхание. Как я могла забыть.

Он снова проводит рукой по моим шрамам.

– И ты еще удивляешься, почему я презираю ваш род.

У меня сжимается горло. То, что он говорит, ужасно, но я не ощущаю его ненависти; сейчас я ощущаю его сочувствие. Если кто-то и способен понять мою боль, то только он.

– Я не должна тебе этого говорить, – признаюсь я, – но иногда… иногда… – Боже, это просто извращение какое-то. – Иногда я даже рада тому, что ты и другие всадники убивают нас.

Голод затихает, его тревожные зеленые глаза неотступно следят за мной.

Наверное, мне не следовало ничего говорить. Я же все-таки не хочу, чтобы он думал, будто делает доброе дело, когда истребляет нас всех.

Я потираю виски, чувствуя необходимость объясниться.

– Когда я думаю обо всем, что сделали со мной и с другими такими, как я, когда думаю обо всех подлостях, какие мне приходилось видеть, – подлостях, совершенных без малейших угрызений совести, без малейших раздумий… мне иногда кажется, что с человеческой природой что-то фундаментально не так. Я не понимаю, как мы можем такненавидеть друг друга.

Мне стыдно это говорить, но потом, сразу же после этих слов, приходит легкость – словно я сбросила с себя какое-то бремя.

– Почему ты мне не говорила? – спрашивает Голод.

– Что иногда ненавижу людей так же, как ты? А нужно было сказать? Это бы что-то изменило?

Его взгляд ясно говорит: да, изменило бы.

Долгая пауза. Наконец, Жнец говорит:

– Если так, то почему ты расстраиваешься, когда я убиваю?

У меня вырывается невеселый смех.

– Я же не все время ненавижу человечество. И даже те люди, которые делают что-то плохое, не всегда плохие.