Книга Голод, страница 117 – Лора Таласса

– Что с ним случилось? – спрашивает Голод.

– Он умер от осложнений диабета, когда я была еще маленькой.

Ну вот. Первую половину своей жизни я описала. Лучшую половину, если честно.

– После его смерти я стала жить с тетей.

Тут я делаю паузу.

Голод ждет, пока я снова заговорю.

Я глажу его по волосам, пытаясь утешить не столько его, сколько себя.

– Жить с ней было… – Я ищу подходящее слово, такое, чтобы не оскорбить мертвую, но не могу найти и в конце концов качаю головой. – Неприятно.

– Почему?

Тон у Жнеца подчеркнуто сдержанный.

– Она меня била – за все подряд. – Специально для этой цели она держала в доме хлыст. – Что ни сделаю, все не так.

Я до сих пор чувствую приглушенный отголосок привычного обжигающего стыда, когда вспоминаю ее вечное недовольство.

– Чаще всего я испытываю облегчение от того, что ее больше нет, – признаюсь я и тут же чувствую себя виноватой за эти слова.

– Ты хочешь сказать, что испытываешьчто-то еще, кроме облегчения? – переспрашивает Голод, и я слышу удивление в его голосе.

Я хмурюсь.

– Конечно. Она же моя тетя.

– Ну и что? – возражает Голод. – Какая разница?

– Она заботилась обо мне… по-своему.

Она дала мне постель, еду и одежду. Это был не радостный опыт, но все-таки что-то.

Всадник недоверчиво хмыкает.

– Что? – спрашиваю я. – По-твоему, нет?

– Этого мало, цветочек, совсем мало, – говорит он. – Хотя, – добавляет он, – от таких людей большего и ожидать не стоит.

– Люди не все плохие, – говорю я.

Жнец, постанывая, поворачивается поудобнее.

– Очевидно, они тебя никогда не пытали.

Я сжимаю губы. Он прав. Мы прячемся, спасая свою жизнь, посреди поля, и люди, которые нас преследуют, не просто наслаждаются смертью – они наслаждаются чужими мучениями.

Замолкаем и молчим еще долго. Я все глажу всадника по волосам. Вдалеке снова слышится топот копыт. Мы оба замираем. Но, как и в первый раз, когда я слышала шум, верховые не останавливаются, чтобы прочесать поле.

Когда стук копыт стихает, Голод говорит:

– Ты так и недосказала историю своей жизни.

Я смотрю на него.

– Я знаю, что ты любишь истории, но не думаю, что моя из тех, какие тебе нужны.

В ней нет ничего о справедливости, мире и гармонии и, если не считать редких эпизодов, связанных с самим же Голодом, ничего такого сверхъестественного.

– Она именно из тех, какие мне нужны.

Я стараюсь не придавать особого значения этим словам и тому, как Голод смотрит на меня. Я могу начать думать, что этот человек действительно заинтересован во мне, а это опасное предположение, когда дело касается всадника.

Я выдыхаю.

– Не хочу я тебе об этом рассказывать, – признаюсь я и мысленно записываю себе очко за честность.

– Почему? – с любопытством спрашивает всадник.

Я отвожу взгляд.

– Я не стыжусь того, чем зарабатывала на жизнь, но… – Но в некотором смысле стыжусь. – Элоа нашла меня вскоре после того, как я пришла в Лагуну. – Я была голодной, нищей и измученной чувством вины. В моем представлении это я погубила Анитаполис. – Она сразу видела, когда девушка сломлена и в отчаянии. Привела меня в бордель, дала мне еду и постель… за работу.

Я умолкаю. Я люблю говорить о сексе, чтобы подразнить кого-то. Но мне не особенно нравится говорить о нем, когда я сама предстаю в роли жертвы.

– Пару недель… она меня всему обучала, –рассказываю я.

Голод лежит пугающе тихо.