Книга Рука и сердце Ее Высочества, страница 50 – Аманда Франкон

– Ваше Высочество, извольте объясниться, – спокойно потребовала я, оказавшись на полянке под собственным окном.

Лайонел обернулся, взглянул в моё лицо и на миг ошеломленно замер. Видимо, рассчитывал увидеть на моём лице восхищенное обожание, а не гнев и раздражение.

Но надо отдать должное Его Высочеству – с эмоциями он справился быстро. Отвесил глубокий поклон, не столько из уважения ко мне, сколько из желания немного потянуть время, и лишь после этого ответил.

– Небольшая глупость влюблённого. Не думал, что она вас так расстроит, – с очаровательной улыбкой – вернее, её картинной пародией – произнёс Лайонэл.

Ох и права оказалась маменька, когда наказывала мне повнимательнее отнестись к тому, чтобы принцы усвоили наши обычаи.

– Я… могу понять ваши чувства, – как можно громче начала я, чтобы мои слова долетели до всех придворных, греющих уши в округе. – Но не мне напоминать вам, что вы прежде всего принц, а я – принцесса и будущая королева. Я ценю ваш… романтический настрой, однако впредь подбирайте тексты песен более осторожно. Чьей я буду невестой – решится после финального испытания и ни днём раньше.

Я выдохнула и огляделась. Эх, сплетен не избежать, но пусть лучше в историях, которые уже вечером разлетится по городу, я стану бессердечной стервой, которая отвергла красивые ухаживания, чем дурочкой, упавшей в объятья первого попавшегося красавца. Люди в любом случае осудят, так пусть сохранится хотя бы моя репутация непорочной, благочестивой девы.

– Прошу меня простить. В Базилии моё поведение сделало бы любой даме честь. Я забылся, – с очередным поклоном сказал принц, а потом один из его пажей поднёс мне букет цветов – ярко-красных роз, конечно же. – Дарю вам их в знак своего глубочайшего раскаяния.

И снова драматическая сцена, но не ради выражения сильных чувств, а для того, чтобы впечатлить меня и придворных.

Я с холодным кивком приняла цветы и, резко развернувшись, направилась обратно в замок, всем своим видом выражая спокойствие и равнодушие. Даже если бы Лайонэл и в самом деле нравился мне, показывать этот сейчас всё равно нельзя: переступив порог летней веранды, я заметила, как недобро смотрят на принца Бразилии Карим и Бранн, стоявшие в дальней части сада.

Отдав букет на попечение горничных, я поспешила скрыться в своих покоях прежде, чем придворные дамы успели нагнать меня. Их трескотню и восхищения нежной серенадой принца я слушать не хотела. И без них голова уже раскалывалась от многочисленных впечатлений дня.

Чтобы отвлечься, попыталась рисовать, и мне почти удалось успокоиться, выводя кистью мелкие детали, но вскоре я добралась до участка полотна, на котором надо изобразить лицо мужчины.

Рука дрогнула, кисть выпала из ослабевших пальцев. Горничная тут же подняла её и подала мне. Я кивнула ей и отложила инструмент – желание рисовать испарилось, стоило мне вспомнить о том, чье именно лицо я собиралась запечатлеть.

Может, нарисовать не Наварро, а кого-то другого? Впрочем, это будет не честно по отношению к графу. Не бросать же картину только из-за того, что её главный герой – Армандо?

Я выгнала горничных и опустилась на софу. Взглядом привычно побежала по длинным теням, которые бросало на ковёр закатное солнце. Тёмные полосы смешивались с цветочными узорами, искажались и преломлялись, перебираясь на резную мебель, и раньше наблюдение за ними успокаивало меня, но теперь, кажется, я вообще забыла, что такое покой.