Книга Тени столь жестокие, страница 8 – Лив Зандер

Дрожь сотрясала всё моё тело, каждый шаг по узкой винтовой лестнице превращался в мучительный рывок, зубы стучали так, что я едва могла сдержать их. Боги, как же я замёрзла, как же устала… и всё же голова гудела сотней мыслей.

— Марен, — сказала Жана другой служанке, что попалась нам по пути. — Найди леди Брисден и приведи её в покои леди Галантии. Живо!

Я последовала за Жаной по наружной галерее к двери в свою комнату.

— М-мо… мой о-отец?

— Не думаю, что он сейчас в замке, госпожа, — Жана распахнула дверь. — Слышала, он с корабельщиками у залива. Садитесь, госпожа.

Мне не пришлось повторять дважды. Она помогла усадить меня в кресло у очага, сама опустилась на коврик и поспешно принялась раздувать огонь, подкладывая сухие щепки и дубовые поленья.

— Как только принесут воду, сразу в ванну.

Она вытащила мою старую деревянную кадку из угла и перетащила её за вышитую шёлком ширму. Дверь снова распахнулась — две молоденькие девицы внесли вёдра с парящей водой и одна за другой вылили их в кадку, щеки их горели от усилия.

— Живее, — приказала им Жана. Когда те ушли, она поманила меня. — Ах, как вы дрожите, госпожа. Надо снять это платье. — Её пальцы быстро распустили шнуровку, но с трудом отдирали с меня чёрную тень-ткань, пропитанную влагой и застывшую в ледяной корке. — Проклятые боги, что за странный шёлк… Будто… — Она осеклась, рвано присев в реверанс при скрипе двери. — Госпожа.

Холод в комнате сгустился мгновенно, даже молодой огонь у очага задрожал. Всё из-за матери, чья изогнутая бровь застыла, будто высеченная из льда.

— Это ты.

Голос её был лишён тепла, но у меня уже не оставалось сил чувствовать боль от этого осуждения. Сердце и так было изранено, разбито в кровь.

— Простите, что разочаровала… но да, м-мать, я в-вернулась домой.

— Это больше не твой дом. Ты должна быть в Дипмарше, готовиться к отъезду в Тайдстоун к свадьбе, которая должна спасти будущее всего нашего рода. — Бледно-зелёная, отороченная мехом ткань качнулась в такт её гневным шагам. Три — и она уже стояла вплотную передо мной. Серебро в её волосах было убрано изящной шпилькой — в резком контрасте к грубой складке верхней губы. — Что ты наделала?

Её обвинение впилось в грудь ледяным клинком, и даже пламя в очаге не могло согреть сердце, что с каждой новой болью расползалось трещинами в рёбра. Как же я устала от этого презрения, от вечного разочарования!

— Что я сделала? Я? — Я с трудом сдерживала стук зубов, рванула за ткань тени и обнажила шрам на груди. — Я проливала кровь и терпела боль ради будущего всего нашего рода, а ты бросила меня в руки самой ненавистной твари, что бродит по этой земле! Скажи мне, что сделал ему отец, чтобы взрастить в нём такую злобу? А заодно — что сделала ты?

Лицо матери напряглось, её холодный взгляд упал на мой шрам, а губы вытянулись в тонкую, беспощадную линию. Знала ли она? Знала ли она, кто я?

— Вон! — крик матери заставил Жану вздрогнуть и поспешить прочь, но её глаза продолжали цепляться за мой шрам — жёсткие, непреклонные. — Никого не впускай сюда. Никого, слышишь!? — Когда дверь тяжело захлопнулась на замок, мать подняла свои тонкие пальцы. Но вместо того чтобы коснуться моего шрама, они зацепились за что-то в платье. — Сними это с себя.

Я опустила взгляд на её пальцы — они вытянули из-под тени-ткани кремовое перо. Сердце моё провалилось, чем выше она его поднимала между нами. И лишь затем, отвернувшись, мать позволила перу упасть в огонь камина.