Книга Где распускается алоцвет, страница 39 – Софья Ролдугина

«С другой стороны, и кикиморы сладостями не занимаются, – подумала Алька растерянно. – Но вот тётя Тина, вот её кондитерский магазин… Значит, встречаются исключения?»

Вообще-то, всех кикимор тянуло к домашним делам. В благодушном расположении духа они старались помочь хозяюшкам: пол подмести, носки заштопать, шерсть перепрясть, замесить тесто. Вот только ничего у них не ладилось: руки были как куриные лапки, как веточки. Тесто скисало и пропадало, пол делался грязнее прежнего, носки могли оказаться сшиты между собой… Когда Алька в детстве по малолетству спросила тётю Тину об этом, та хмыкнула и ответила: мол, никто с талантом не рождается, а если достаточно усердия приложить, то и куриными лапками штопать научишься.

Это была, конечно, полуправда.

Тогда, лет триста назад, произошло что-то, из-за чего тётя Тина стала похожа на человека; что-то, из-за чего она по-особенному начала относиться к Краснолесью и его обитателем.

«Надо потом спросить, – решила Алька. – Вот прямо завтра и пойду».

И – стоило только это загадать – игла неловко вывернулась и кольнула палец, больно, до крови.

– Ну что же, это в морозилку, это в кастрюлю, – довольно констатировала баб Яся, окидывая гордым взглядом пельменные ряды – аккуратные, одинаковые. – Надо ещё соус замутить с грибами… Алёночек, ты что, поранилась?

– Ага, немножко, – вздохнула она, убирая вышивку. Закончить там оставалось совсем чуть-чуть. – Да пройдёт. Просто внимание у меня сегодня как у хлебушка.

– Встала-то рано, – мудро заметила баб Яся. – Значит, рано нужно и лечь.

В итоге они сперва поужинали вдвоём под заунывный бубнёж телевизора – говорили, конечно, опять про Костяного, хотя и иносказательно, чтобы не нарушать запрет правительства; потом в четыре руки перемыли посуду – Альке досталась очень ответственная часть работы, протирать уже чистое полотенцем и ставить на полку. Потом заварили чаю и посмотрели фильм… В общем, рано лечь не получилось. Под душем Алька отмывалась с таким остервенением, словно пыталась смыть с себя и дурацкую ревность, и тревогу, и злость…

А в итоге поняла, что весь вечер только и делает, что думает об Айти.

– Приснится ведь, – пробормотала она, промокая кудри полотенцем. – К гадалке не ходи, приснится… Я б тоже приснилась, если бы про меня так много думали.

В глубине души ей почти хотелось, чтобы он по-настоящему пришёл.

Может, поэтому Алька, ругая саму себя, вытащила из глубины чемодана кокетливую ночную сорочку, шелковистую, красную, с интересными кружевными вставками по бокам. И постель расстелила очень-очень аккуратно, и ленту от мух с люстры сняла… Потом оглядела многочисленные обереги, посмеялась над собой и легла спать.

…а очнулась среди ночи от жара.

Айти – алые одежды, золотые глаза, змеиная усмешка – нависал над ней, почти лежал, опираясь на локти.

– Здравствуй, – прошептал он, склонившись чуть ниже. – Звала меня?

И Алька сказала:

– Ага.

И подалась вперёд, целуя его.

На сей раз ощущения были странные. Она точно знала, что не спит, что это взаправду, но чувствовала всё одновременно ярко – и размыто, как во сне. Про вдову, про Злату, она тоже помнила, но собственная ревность казалась глупой, неуместной, а то, что происходило до и после, неважным. Важно было только здесь и сейчас… Айти словно полыхал, нет, словно состоял из огня, из летнего полдня, из колючих искр. Когда он прикасался – просто прикасался, вёл ладонями вниз, по плечам, по спине – становилось так хорошо, что почти невыносимо. Алька не поняла даже, как оказалась вдруг сверху, на нём верхом, и куда делось одеяло, и когда он стащил рубаху, и…