Книга Поцелуй чернокнижника, страница 125 – Тиффани Робертс

— Я уже говорил тебе, Адалин, ты моя. Я никогда тебя не отпущу. Ты будешь жить, независимо от того, что я должен сделать, чтобы это произошло.

Твердость в ее глазах только усилилась, как будто решимость была углем, превращенным в алмаз. Если он еще не знал этого, то понял в этот момент — она не поменяет решения. Она не отступит. Она не позволит ему связать души.

И все потому, что он не мог гарантировать, к чему это приведет. И все потому, что она не хотела, чтобы он пострадал из-за нее.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и ушла. Звук шлепанья босых ног по полу, когда она стремительно удалялась, нес в себе сокрушительную окончательность, с которой он не мог смириться.

Ярость Меррика больше невозможно было сдерживать. Каждый мускул его тела напрягся, вызвав прилив дикой, бурлящей магии, которая окутала его синей энергией.

Отпустить ее? Отпустить ее? Неужели она действительно не понимала глубины того, что их объединяло, интенсивности их связи? Нет, она просто хотела, чтобы он думал, что она не понимает, что она не чувствует того же. Но он видел это в ее глазах. Он почувствовал это в ее песне так же ясно, как мог видеть синеву неба или ощущать тепло костра.

Эта ярость столкнулась с его разочарованием, вызвав внутри огненную бурю, затмившую рациональное мышление и оставившую только мощное, непреодолимое стремление к разрушению. Он не осознавал ничего другого, когда разнес гостиную в клочья комбинацией магии и голых рук, ломая мебель, срывая обои и разбивая светильники.

Нечеловеческий рев присоединился к какофонии разрушений, перекрывая все остальное. В тумане, вызванном яростью, он не узнал в этом звуке свой голос.

Глава шестнадцатая

Адалин вышла из гостиной к винтовой лестнице, прижимая брюки к груди. Она чувствовала, как семя Меррика стекает по внутренней стороне ее бедер. Слезы застилали ей глаза, и она моргнула, позволяя им течь по щекам. Она сжала челюсти, чтобы нижняя губа не задрожала, — и с треском провалилась.

Горло сжималось все сильнее с каждой секундой. За ее спиной раздался грохот — будто опрокинулась мебель, затем звон стекла и вспышка магической силы. Шаги ее замедлились, и она оперлась на стену, когда из груди вырвался судорожный всхлип. Адалин прижалась лбом к прохладному дереву, рыдая, вслушиваясь в хаос, разрушение и боль, доносившиеся из гостиной. Ноги подкашивались, но она удержалась на ногах.

Ком в груди сжимался вокруг бездонной боли, уходящей в самую душу.

Это была ее вина. Она позволила себе приблизиться, позволила ему заботиться о ней слишком сильно, хотя знала, чем все закончится. И теперь Меррику было больно. Им обоим было больно.

Адалин крепко зажмурилась, выжимая из себя новые слезы. Острая, пронзительная боль пронзила голову. Ее крик потонул в оглушительном, нечеловеческом реве Меррика, от которого, казалось, задрожал весь дом. Не в силах обернуться, Адалин оттолкнулась от стены и бросилась вверх по лестнице.

Я должна уйти. Мне нужно уйти. Я больше не могу… не могу причинять ему боль.

Адалин знала, что значит быть готовой пожертвовать собой ради любимого — с самого Разлома она была готова умереть ради Дэнни и ни на мгновение бы не колебалась, если бы пришло время. Но ее время было ограничено — она уже умирала, когда ад пришел на Землю. А Меррик — нет. И каждый раз, когда он боролся с ее раком, это причиняло ему боль. Когда этого станет слишком много? Когда это убьет его?