Книга Сердце вне игры, страница 99 – Нира Страусс

– Я не высказываю тебе претензий, я просто говорю, что воспринял всерьез то, о чем мы с тобой договаривались, а ты – нет.

– Ладно, пусть так, давай тогда вернемся к этой теме, потому что здесь есть одна деталь, которую ты все время ловко обходишь стороной: моя бабушка. – Как только я произнесла это слово, накипевшие слезы внезапно преображаются в ярость и злость, заставляя меня вскочить на ноги… словно то, что последует дальше, нельзя обсуждать сидя, потому что это – слишком важное, слишком значительное. – Люди строят планы, но потом случается что-то, что эти планы разрушает. Такова жизнь, Джастин. У меня есть бабушка, она очень больна и настолько безумна, что скрывает от меня свое состояние, чтобы я за нее не беспокоилась. И вот в один прекрасный день она говорит, что ей очень хочется поехать со мной этим летом путешествовать. И что же я, по-твоему, должна была делать? – я намеренно возвращаю ему тот же вопрос.

– Вот черт! – восклицает он, а потом роняет еще несколько слов, от которых я холодею.

Взгляд мой застывает на сорняках возле церковной стены. Влага скапливается в уголках глаз.

Делаю глубокий вздох, застываю.

– Что ты сказал?

Он явно не улавливает тон моего голоса, и я уверена, что, даже если бы мы стояли лицом к лицу, он все равно не ощутил бы той пелены недоверия, которая только что меня накрыла.

– Я сказал: оставайся и дальше в своем мире фантазий, – снова выплевывает он, и на этот раз слышать его слова еще больнее, ведь у него было время что-то исправить. Если бы я сама выдала вдруг нечто подобное, я бы моментально поняла, что облажалась, и тут же раскаялась бы. – Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Хлопаю глазами раз, другой, и вот из глаз моих уже катятся слезы.

Думаю, я плачу не совсем из-за того, что он сказал.

Думаю, я плачу, потому что знала, что тем все и кончится, но гнала эти мысли, гнала их от себя, всё гнала, гнала и гнала…

И, как и любое другое неотвратимое событие в жизни, оно все же случилось, не застав меня врасплох, но от этого мне не менее больно.

Думаю, что так даже больнее: я очень долго закрывала глаза, но безуспешно. И это режет меня по живому, острым ножом вонзается в мои внутренности, потому что я сама это допустила, позволила ситуации дойти до этой точки. Ведь я видела красные флажки, видела их повсюду, но упорно старалась не замечать.

Потому что, как он и сказал, мне отчаянно хотелось, чтобы все стало как прежде. Мы с ним, мои рисунки, мои цели… Бабушка.

Но этого не будет.

Зажимаю рукой рот, отключаюсь, сажусь на корточки, сраженная этой реальностью. И отдаюсь на волю апокалиптических размеров буре эмоций на то время, на которое могу себе позволить. Время достаточное, чтобы быть втянутой в самый центр водоворота эмоционального дерьма, но не слишком долгое, иначе меня кто-нибудь непременно хватится и пойдет искать.

Проходит несколько минут, и, немного придя в себя, я отключаю телефон. Вытираю слезы и хожу из стороны в сторону, позволяя прохладному воздуху Линкольн-Бара освежить мою кожу и стереть с лица все следы произошедшего. Двигаясь, я чувствую, как от куртки исходит характерный запах сандала, и вдыхаю его глубже, втягиваю в себя. По идее, он не должен был мне помочь, но – помогает.

Вздохнув еще раз, я разворачиваюсь, собираясь вернуться.