Книга Сквозь огонь, страница 86 – Евгения Овчинникова

— И потом полегше будет.

Мы нагнали оленя почти наверху, он стоял на камне, прямо над обрывом. Камень врезался параллельно в сопку. Сергей привалился к стволу, вскинул винтовку на плечо, зажмурился, потом длинно выдохнул и посмотрел в прицел.

— Видишь?

— Да.

В этот момент под кем-то из нас хрустнула ветка. Олень беспокойно оглянулся. Он знал, что мы рядом, но не видел нас и тревожился.

— Лист помешает, – прошептал отец. – Да и в воду сорваться может.

Сергей снял винтовку с предохранителя. Он долго целился, а мое сердце ухало все сильнее. Я видела, как дрожат его руки, как прерывисто он дышит. Он боялся убивать оленя и одновременно не хотел показать отцу, что охота ему неинтересна. Олень уставился в нашу сторону, а Сергей все целился, и у него дрожали руки и сжимались губы. Я тоже дрожала, чувствуя то же, что и он, злилась на него и одновременно жалела.

Игорь Петрович нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а мой отец разочарованно вздохнул. Тогда я бросилась к Сергею, выхватила винтовку и, мельком взглянув на его вытянувшееся лицо, вскинула ее на плечо. Нашла оленя в прицеле, нажала на курок. Отдача долбанула по плечу, но я устояла на ногах. Оленя не было на выступе. Я положила винтовку на землю и пошла наверх.

Олень не упал вниз, он лежал на самом краю выступающего камня. Из небольшого отверстия между глаз вытек небольшой ручеек крови. Олень умер мгновенно, и я порадовалась этому. Пока остальные поднимались, присела и опустила ему веки:

— Прости меня.

— Промеж глаз, етить иво! – воскликнул подошедший отец. – Если б чутка повыше, срикошетило бы, а так-то – точная работа.

Его распирало от гордости за меня.

Разделывать оленя решили прямо здесь. Мы только стащили его чуть ниже, подальше от отвесного края, положили вниз головой. Я сделала надрез на шее – и оттуда потекла горячая густая кровь. Надо было перевернуть оленя на спину, и мы взялись за это вчетвером, но, увидев нежное белое оленье брюхо, Сергей бросился в сторону, и его вырвало. Больше он к нам не подходил. Игорь Петрович несколько раз приносил ему воды.

Унести с собой много мы не могли. Мы с отцом принялись разрезать шкуру вдоль оленьих передних ног и аккуратно снимать ее. То же самое – с задними ногами. Взяли самое нежное мясо с задних ног и немного со спины. Унесли бы и больше, на продажу, но было неудобно перед гостями.

Мясом набили все сумки и рюкзаки. Отец взялся нести оленью шкуру. Растерзанная туша осталась лежать, когда мы закончили и направились к реке, чтобы ополоснуться и идти в лагерь.

— А остальное испортится? – спросил Сергей.

— Да какое там! Харза, соболь, полевки, а то и мишка с серым доберутся. И дня не пройдет, одни кости останутся.

Мы спускались к реке. Я шла последней и смотрела в затылок Сергея. Он что-то почувствовал и оглянулся, нервный и бледный. Но я успела опустить глаза.

До лагеря добрались уже в темноте, бросили сумки с мясом у костровища. Отцы полезли в палатку переодеться. Их возбужденные голоса, голоса мужчин, добывших зверя, разносились по лагерю, скользили по поблескивающей в темноте озерной глади. Пока они меняли одежду, пропахшую пóтом, испачканную землей и залитую кровью оленя, мы с Сергеем сидели в разных концах лагеря. Он злился на меня, это ощущалось даже в темноте и на расстоянии. А я радовалась, что он злится. Я вызвала у кого-то живое чувство, и оно принадлежит мне, только мне и никому другому! Я даже разогрелась от удовольствия. Должно быть, на моем обычно бледном и неприметном лице заиграл румянец и губы порозовели.