Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 622 – Василий Цветков

Российское правительство предполагало также провести реформу местного самоуправления в крае. Предполагалось создать местный сейм, а по существу – восстановить традиционный для края съезд князей-нойонов. Председатель съезда (Чулган-дарга) должен был согласовывать свои действия с белым Омском. Возрождалась хошунная и сумонная система территориального деления, при которой правитель хошуна (нойон) создавал исполнительный орган (Чазан) из советников, полицейских и писарей. Сумон возглавлялся заведующим (цзангой) и в его административный аппарат предполагалось введение двух советников (мейринов), один из которых осуществлял административную, а другой – судебную власти. Назначение на должности контролировалось омским МВД.

Процедура утверждения Ламы и его будущая деятельность не только повышали статус «ведомства исповеданий», но и свидетельствовали о том, что теократическая форма государственности, характерная для местных традиций, не только не отвергалась новой российской властью, но и поддерживалась в качестве оптимальной в деле управления регионом. Вполне возможно, что подобного рода теократии, сложившиеся в других регионах бывшей Империи и на ее окраинах, получали бы поддержку со стороны правительства будущей России, учитывавшего не столько их военно-политическое, сколько, в первую очередь, религиозно-политическое значение. Как уже отмечалось в предыдущих разделах, многие белые правительства стремились к восстановлению исторически сложившихся структур власти на национальных окраинах бывшей Империи с расчетом на получение поддержки в противостоянии советской власти.

При этом Омск сохранял и контроль исполнительной «вертикали». Генерал-лейтенант В. Л. Попов, признанный знаток местных традиций и обычаев Урянхайского края, был назначен Колчаком на должность Краевого комиссара, а его помощником стал военный чиновник П. Федоров. Тем не менее укрепить свою власть в регионе Бандидо-Хамбо-Лама не смог. Белоцарск был захвачен отрядами красных партизан во главе с известными командирами А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкиным, отступавших после разгрома в Енисейской и Иркутской губерниях. В Урянхайском крае развернулись военные действия, и глава ламаистского духовенства был «вынужден силой обстоятельств скитаться по разным местам Восточной Сибири»^[1001].

В стороне от происходящих в Бурятии, Туве и Монголии событий не мог остаться и Китай. Пока Омск, Чита, Урга и Париж обменивались телеграммами, щепетильно опасаясь нарушить «кяхтинские конвенции», Пекин начал действовать. Еще в июле 1918 г. в Ургу был введен батальон китайской пехоты. Это стало первым, по существу беспричинным, нарушением Кяхтинского соглашения со стороны Китая, ведь никто со стороны России не посягал тогда на суверенитет Халхи. Занятая внутренними проблемами Белая Россия отреагировала на это лишь протестом управляющего МИД Временного Сибирского правительства Ю. В. Ключникова. Российский консул Орлов получил заверения со стороны министра иностранных дел Монголии Цэрэн-Доржи в верности соглашению 1915 г. Инцидент замяли, но китайские солдаты в Урге остались.

Новым поводом для китайских властей стала Даурская конференция. Принимая декларативные заявления Семенова и монгольских князей за официальную позицию России, Пекин заявил о готовности ввести дополнительные воинские контингенты во Внешнюю Монголию. Таким образом, Кяхтинские соглашения оказались проигнорированными. На запрос князя Кудашева в китайский МИД от 2 апреля 1919 г. был получен недвусмысленный ответ: Внешняя Монголия – часть китайской территории, и отправка туда китайских войск есть «рациональная мера» со стороны пекинского правительства^[1002].