Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
«Кроме того, – сообщает Жуковская, – он выдал ей векселями пятьдесят тысяч рублей, но «привыкши жить широко и хлебосольно», они продолжала свой прежний широкий образ жизни и очень скоро спустила 50 000, в чем ей помог ее муж, всегда беспечный»[301]. Новое супружество было для нее тихой пристанью. На диво сохранившаяся, моложавая, она на пятом десятке умудрилась наконец-то стать матерью и вся отдалась воспитанию неожиданной своей дочери, которой по возрасту годилась бы в бабушки. Муж, конечно, скоро кинул ее: он был не создан для единобрачной любви; да она и не нуждалась в его верности. Главное, что требовалось от него, он ей дал: ребенка. Исполнилась ее заветная мечта – она мать, у нее прекрасная дочь, и больше ничего ей не нужно. Ее простенькую, незамысловатую душу всегда влекло к семейному уюту, к материнству. Она ведь была не мадам де Сталь, не Каролина Шлегель, а просто Авдотья, хорошая русская женщина, которая случайно очутилась в кругу великих людей. Она оставила о них воспоминания, знаменитые свои мемуары, где чуть не в каждой главе мы читаем: — Я приготовила Костомарову горячего чаю… — Тургенев очень часто пил чай у меня… — Разливая чай в столовой, я слышала, как ораторствовал Кукольник… — Я стала разливать чай; Глинка как бы одушевился… — Некрасов завел разговор с Добролюбовым, а я отправилась распорядиться, чтобы подали чай… Мудрено ли, что эта элементарная, обывательски-незамысловатая женщина запомнила и о Тургеневе, и о Льве Толстом, и о Фете, и о Достоевском, и о Лермонтове лишь обывательские элементарные вещи, обеднила и упростила их души. Похоже, что она слушала симфонии великих маэстро, а услышала одного только чижика: чижик, чижик, где ты был? Не будем на нее за то сердиться: все же книга вышла у нее занимательная, отличная, живописная книга, полная драгоценнейших сведений. Конечно, в этой книге много сплетен, но эти сплетни тоже ей к лицу. Таково уж было воспитание Панаевой. Она выросла в театре, за кулисами, где все только и жили, что сплетнями. Шестилетняя, семилетняя девочка (она родилась в марте 1819 г.), она уже знала в подробности, кто с кем живет, кто кого содержит, у кого какой обожатель, кто кому наставил рога, и жадно впитывала в себя эту амурную грязь и запомнила ее на семьдесят лет. Потому-то мы так часто читаем в ее мемуарах: — Невахович содержал Смирнову… — Лажечников соблазнил барышню… — Межевич свел интрижку с девицей… — Будь Линская смазливая личиком, у нее нашелся бы покровитель из чиновников… — Помещик пригласил к себе с улицы женщину… Образования она не получила никакого. Ее отдали в пресловутую Театральную школу, где, по ее собственным словам, у воспитанниц была одна мечта: найти себе богатого поклонника. Полукокотская, полугаремная, бездельная, жеманная жизнь, с леденцами, цветами, амурами, томным глазением на улицу, где мимо окон целыми стадами по целым часам томно маршировали поклонники, – вот что такое была эта казенная школа – питомник смазливых любовниц для николаевских канцелярских хлыщей. Кроме как французскому лепету, там ничему не учили[302]. «Пучи из бента танцер полита», – расписался при получении жалованья один из окончивших школу, и эти каракули должны были обозначать: «Получил из Кабинета. Танцор Полетаев». Письма самой Eudoxie отличаются почти такой же орфографией. Она, несомненно, была самой безграмотной из русских писательниц. Она писала опот (опыт), дерзский, счестное слово, учавствовать. Те отрывки из ее писем, которые напечатаны выше, не воспроизводят подлинной ее орфографии, мы сочли это лишним. Нелегко вообразить, сколько приходилось Некрасову трудиться над исправлением ее повестей и рассказов[303]. |