Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
— Ну, все-таки в Петербурге больше разнообразия, – сказал Некрасов. — Хорошее разнообразие! Куда ни пойдешь – видишь одни морды, на которые так и хочется харкнуть! Тупоумие, прилизанная мелочная подлость или раздраженная бычачья свирепость. Я даже обрадовался вчера, ужиная у Бореля, такое каторжное рыло сидело против меня, но все-таки видно, что мозги у него работают хотя на то, чтобы прирезать кого-нибудь и обокрасть. — Разве не те же лица вы видите и в провинции? – возразил Некрасов. — Нет, там жизнь превращает людей в вяленых судаков! – отвечал Салтыков. Когда я впоследствии читала произведения Салтыкова, то часто встречала те самые выражения, которые слышала в его разговоре. Иудушкой он звал одного своего родственника и через несколько лет воспроизвел его в «Головлевых». В начале 1870-х годов я видела Салтыкова играющим в карты у одних наших общих знакомых. Он точно так же болезненно был раздражителен, бросал карты и так бранил своего партнера, как будто тот совершил что-то ужасное. Прерываю на некоторое время свои воспоминания и еще раз извиняюсь перед читателями за отсутствие в них хронологического порядка. Панаева. Очерк Корнея Чуковского Подруга темной участи моей… I Смолоду эта женщина была очень красива. «Одна из самых красивых женщин в Петербурге», – вспоминал о ней граф Соллогуб. «Не только безукоризненно красивая, но и привлекательная брюнетка», – писал такой опытный ценитель, как Фет. И Павел Ковалевский то же самое: «красивая женщина», «нарядная, эффектная брюнетка». И полковник Щербачев то же самое: «молодая, красивая женщина». И даже близорукий Чернышевский: «красавица, каких не очень много»[230]. Немудрено, что молодой Достоевский влюбился в нее с первого взгляда: «Я был влюблен не на шутку, теперь проходит, а не знаю еще… – писал он впоследствии брату. – Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя»[231]. Двадцатишестилетний Некрасов тоже влюбился в нее и чуть не покончил с собой, когда она отвергла его. Сколько пламенных стихов в его книге посвящено этой эффектной брюнетке! Она вечно в кругу исторических, замечательных, знаменитых людей. Они ее ежедневные гости. Герцен приехал из Петербурга в Москву и прямо в ее дом, к ее мужу, – не нахвалится ее гостеприимством: «Она мила и добра до невозможности, холит меня, как дитя», – пишет он из Петербурга жене[232]. Белинский ее сосед и приятель. Он тоже очарован ее добротой: «Попробуйте, – пишет он ее мужу, Панаеву, – попробуйте отдать деревню в ее распоряжение, и вы увидите, что через полгода, благодаря ее доброте и благодетельности, ваши крестьяне… сделаются сами господами, а господа сделаются их крестьянами»[233]. Герцен, Белинский, Достоевский, Некрасов – какие имена, какие люди! И Тургенев, и Гончаров, и Грановский, и Кавелин, и Лев Толстой – все у нее за столом, у Пяти Углов или потом у Аничкина моста, и, кажется, если бы в иной понедельник вдруг обрушился в ее гостиной потолок, вся русская литература погибла бы. У нас не было бы ни «Отцов и детей», ни «Войны и мира», ни «Обрыва». Ее гостиная или, вернее, столовая – двадцать лет была русским Олимпом, и сколько чаю выпили у нее олимпийцы, сколько скушали великолепных обедов. Сам Александр Дюма восхищался ее простоквашей. |