Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Да и Наташа Гундарева, приглашённая на роль Мадлены Бежар, перед выпуском заболела и вышла из спектакля. Всё так, а всё-таки… Кивать на обстоятельства – негоже. Но и самокритика опасна: к твоим ошибкам с охотой добавят не существовавшие. Забегая вперёд, скажу: у Табакова были сильные сцены. Объяснение с Мадленой (Ольга Яковлева), обед у Людовика, сердечный приступ после запрета «Тартюфа», переходы от упрёков друзей в предательстве до такого же искреннего признания в любви. Всё так, и всё же… Что-то внутри не случилось. Артемьев написал чудесную музыку, Хариков придумал новое сценографическое решение, а разбор, отношение к тексту, посыл залу остались прежними. Между тем вокруг (и в нас самих) за годы, прошедшие с первого спектакля, многое изменилось. Слишком многое. Дворец пионеров – ГИТИС – училище. Табаков упорно вёл учеников к новому театру. При всём умении Олега рисковать, не теряя осмотрительности, – не выгорало. Власть не узаконивала студию: «А если в Брянске или Подольске?» «Казённо-полицейский режим мог обласкать актёра Табакова, любоваться его эскападами и уморительными трюками, но позволить ему начать собственное театральное дело не хотел. Его лицедейская хватка с идеологической точки зрения доверия не внушала. Помню то тревожное, не характерное для Олега Павловича состояние крайней озадаченности и какого-то даже изумления, когда московская власть отвергла его челобитную по созданию студии. Победитель по природе, он не ведал самого этого чувства отвергнутости», – замечал Анатолий Смелянский. Такое довелось наблюдать у Олега под конец жизни. Он уже был болен, но стойко защищал новых, дерзких режиссёров. За этот грех и за, как считали, сдачу почвенных традиций на него оскалилась шпана из националистов, ревнителей веры и просто подонков. И взялись полоскать Олега как могли, как им кто-то позволил. Выскакивали на сцену во время спектакля – ни дать ни взять штурмовики. Когда подкинули под стены театра свиную голову, на лбу адресат – Табакову, он растерянно развёл руками: «На меня двинулась “чёрная сотня”». Если актёру трудно из одного состояния сразу войти в другое, призываю его действовать как в цирке – с трапеции на трапецию: «А вы вместо захватывающего дух прыжка – опускаетесь, перебегаете арену, чтобы вновь подняться». Сам же сейчас ищу связки между кусками. Знаю ведь: надо немедля переброситься в «Табакерку» девяностых годов. Там все раскованны и рады друг другу. Табаков мчится по узкому коридору. Бухгалтер едва успевает ловить цифры, которыми он сыплет. В маленьком кабинете сбрасываются принесённые подарки; деловой разговор по телефону (никогда не слышал, чтобы он трепался); выпит морс; что-то объяснено приоткрывшему дверь графоману; найден текст роли; и вот он уже в репетиционной, как раз напротив кабинета. Большие дела надо совершать в скромном пространстве. Оно их оттеняет, придаёт ту атмосферу нереальности, что сопутствует рассказам о рождении чего-то незаурядного. Как хотите, но комнатёнка в деревянном флигеле, где Чехов написал одну из самых загадочных пьес, больше будоражит воображение, чем шотландские замки на скалах, мрачные залы с бойницами и пушки с ядрами. В «Табакерке» всё по-семейному. Маленькие гримёрные, буфет и фойе, где гостей встречает мама Жени Миронова. Предлагая программки, она, как о добрых знакомых, рассказывает об актёрах. А маленький зал, где стоять можно лишь у одной из стен, полон. Так кажется. Не ясно как, но администраторы рассадят и расставят ещё столько же знаменитостей и студентов, которым удастся прорваться. Эта теснота – напоминание о ничем не восполнимой общности интереса. |