Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Издалека доносилось кружение Равеля и отдельные реплики артистов. Среди бамбука, мандариновых деревьев и чайных плантаций они звучали иначе, чем в раздрызганной распрями стране, в которую мы возвращались. И то, что «человек – выше сытости», и про карету прошлого, в которой далеко не уедешь. «Речь идёт не о качестве жизни, а о самой жизни», – глядя в глаза и не отрываясь от снимка, сухо произнёс израильский врач. Он был горд точностью поставленного диагноза, а я зол. Что это – жизнь без качества? Бог троицу любит. «Три сестры» В первый день нового века, 1 января 1901 года, Станиславский получил телеграмму: «Всей душой с Вами, желаю, чтобы наш театр был славой и гордостью двадцатого века». С годами дежурный текст обретает провидческий смысл. Тут не игра случая. Сколько пожеланий в связи с новым веком разносили почтальоны, а сколько из них осуществилось? В далёкой Ментоне, где Владимир Иванович находился из-за болезни сестры (в Ментоне, вблизи которой у Раневской была дача), он чудным образом почуял: театр готов к скачку в будущее. Станиславский в Москве репетировал «Три сестры». Впоследствии автор телеграммы назовёт их лучшим спектаклем Художественного. Время, прихотливо монтируя события, факты и документы, провоцирует заглянуть туда, куда, кроме воображения, нет хода никому. Знать бы, о чем думал Станиславский в новогоднюю ночь! При его склонности расширять сюжет он мог уловить в магии смены эпох некий знак. Да и число три, будто по заказу, кружило вокруг. Третий сезон. Третий Чехов. «Три сестры». «Сел я, закрыл глаза – вот этак, и думаю: те, которые будут жить через сто-двести лет после нас и для которых мы теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не помянут!» Совсем недавно слова Астрова отвечали настроению актёра. Ныне он, как Вершинин, хотел верить: «Через двести-триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной». Двести-триста… Чем дальше от настоящего, тем больше веры в будущее – такова особенность русского сознания, в полной мере присущая Станиславскому. Третий сезон, а словно век пролетел. Он в самом деле пролетел. Всюду витало предчувствие необыкновенной жизни. Той незабываемой весной, когда МХТ выезжал в Крым показать автору его пьесы, в доме Чехова об этом толковали Бунин и Горький, Мамин-Сибиряк и Рахманинов. Обсуждались чаяния россиян накануне нового столетия, сулившего разрешение наболевших проблем, обещавшего ответить на старые отечественные «кто виноват?» и «что делать?». Мысль о том, что эта весна – последняя в уходящем веке, горячила кровь сильнее крымского вина. В появлении такого театра, как Художественный, виделась примета грядущих перемен. И никто не скупился на пламенные речи, вдохновляющие Станиславского. Когда-то он увлекался разбивкой текста на смысловые «куски». В пьесе его жизни первый выезд МХТ – «кусок». Возможно, встречая Новый год, он вспоминал тот мягкий вагон, в котором ехали актёры с жёнами, детьми и няньками, театр у моря в Севастополе, Чехова, навещавшего их собрания в саду; как в Ялте, несмотря на высокие цены, за день раскупили билеты; прогулки с Горьким по набережной, террасу, на которой под плеск волн тот фантазировал о пьесе про ночлежку. Не забыть и смятения Антона Павловича при виде старушки-матери, достающей из сундука шёлковое платье для посещения «Дяди Вани», и его удивление после спектакля: «Послушайте, это прекрасно. У вас же талантливые и интеллигентные люди». |