Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
ХХ век – мастер головокружительных сюжетов. Как ни старались родители и государство (одни – чтобы уберечь нас, другое – ради приличия) оградить нас от собственной истории, не вышло. Даже скудных сведений о судьбе семьи достаточно, чтобы заглянуть в тёмный омут светлого будущего. Эти знания – часть душевного опыта, проникавшего в спектакли. Они не позволили мне обрести ту лёгкость, которую зрители ищут в театре. Не мог, не хотел вынести опыт поколений за скобки или переплавить в постмодернистскую иронию. Истоки нашей «тарарабумбии» – в чебутыкинщине: «Одним бароном больше, одним меньше – какая разница?» «Не ищите интонацию!» – кричали педагоги по мастерству актёра, будто происходило что-то постыдное, неуместное в театре. «Если найдено верное действие, интонация будет точной». Неужто верили? Или борьба с формализмом напрочь их оглушила? Те же, кто слышал, не доверяли собственному слуху. В интонации – и действие, и смысл. Измени тональность, фраза приобретёт иной характер. В старину искали «тон роли». Нашёл – значит, роль в кармане. Интонация – само содержание. Когда одних выдавливали, других высылали, а третьи бежали, в учебной программе телевидения Олег Ефремов так произнёс «Одних уж нет, а те далече», что впору было его немедленно высылать. В Клейста или Набокова трудно вникнуть, не найдя ключ к их музыкальному строю. Современная драматургия сильна узнаваемой, словно записанной на магнитофон интонацией. Плохо помню спектакль «Наедине со всеми», где тот же Ефремов был начальником стройки. Из-за несоблюдения норм безопасности там погиб его сын. Что-то вроде этого. Но в ушах крик: «Наташа, вернись!» – летевший вслед жене, бросавшей его. Она с чемоданом уже за дверьми. Он, сообразив, что это навсегда, резко: «Наташа!» Так кричит прораб на стройке, когда кто-то стоит под краном, который наклоняется и вот-вот сейчас рухнет. У меня, как у всех режиссёров, накопился запас интонаций, которые что-то говорят о времени, стране, людях. Но однажды слышал такую… её не повторить. До Нового года минут сорок. Почему мы с Гилей, который в последние годы на машине, оказались в набитом троллейбусе? А вообще, к лучшему – весело, ощущается приближение ночи. Обычно она у каждого своя, сегодня – общая. Со времени возвращения с севера, дядя настоял, в этот вечер собирались у него. Он светился от удовольствия поить и кормить гостей. Любил этот праздник (а какой ещё мог быть ему по душе?). Танцевал, шутил, под утро гости дремали, а он произносил тосты. Сейчас Гиля побаивался, что получит трёпку, – стол у ёлки накрыт, ждут нас. До курантов уже не сорок, а каких-нибудь тридцать пять минут. Пассажиры торопили водителя, а ему куда спешить? Судя по скорости, он предпочитает встретить Новый год не в пустой машине, а вместе с нами. На остановках больше никто не входил, все выбегали. Исключение – два амбала. Они ввалились с шумом, с матом. Сперва их будто не замечали, потом прорезалось возмущение, но, когда стало ясно, что те ищут драки, все умолкли. Жёны шептали: «Тебе что, больше всех надо?» Сверкающие фиксами «сынки» (ох уж эти добрые старушки!) всё больше расходились. В том, что у них в кармане финки, – сомнений не было. Сидящие вжались в кресла, стоящие прятались за спины друг друга. А ироды вконец обнаглели: приставали к женщинам, оскорбляли мужчин. Какой тут праздник, каждый думал о том, как бы доехать невредимым. |