Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Он нашёл верный путь рассказать о них – писать о себе. Лунгин написал о служении театру-кино. И тут дефис уместен. Оба вида искусства – древнее и молодое, – которым Лунгин-Нусинов посвятили себя, в книге поданы в связке, хотя Семён в полемическом задоре нет-нет да подчёркивает их принципиальные различия. В моменты создания и воспроизведения с чем не поспоришь, но и после, когда автор не в состоянии влиять на их судьбу. Природа театра не столь трагична. Да, занавес «отторгает от нас навсегда, погружает в небытие закончившийся спектакль». Что ж, если согласиться с тем, что он «сегодня – сейчас – здесь», то само собой, – больше никогда. В этом что-то естественное, законное. Но ушедший спектакль, если заслужил того, продолжает жить в преданиях, передаваемых из уст в уста. Грустно, но не трагично. И так ли уж вечен фильм, зафиксированный на плёнке или других новейших носителях? По мне, его судьба драматичней. Сохраняясь как объект материальной культуры, он безнадёжно теряет влияние, которое оказывал в своё время. Разве миф не прекраснее документа, утерявшего значимость? С опаской стал перечитывать «Виденное наяву». Минуло лет пятнадцать. Было боязно, как при посещении кинотеатра повторного фильма. Напрасно. В тексте – животворящая сила. Читая о секретах их с Нусиновым писательской лаборатории, захотелось сесть за стол и попробовать самому взяться за сценарий. Скажем, о двух Аяксах, друзьях-литераторах, нашедших друг друга в сутолоке жизни. Правда, написаны «Былое и думы», но это давно, совсем давно. Поначалу насторожил пафос, множество «о» с придыханием и восклицанием. И магия, магия… Магия театра, магия кино… А тут ещё возник Кедров, ставший после войны руководить Художественным театром… Понятное дело, студента апломб мастера впечатлил, но не примирить в одном изображении восторг неофита перед опытным артистом и трезвый взгляд на упоённого властью режиссёра. А ведь для ясности хватает одной фразы героя: «Театр для меня начинается с того, что передо мною два артиста и оба делают неправильно». Кедров далеко назад ушёл от своего учителя, взяв право на единственно верное толкование «системы». Впрочем, Кедров настолько же скучен, насколько интересен экспансивный Семён Лунгин. Он жаждет уяснить, что за штука такая – театр. Один эпизод сменяется другим, как при убыстрённой перемотке плёнки. Но вот темп замедляется, взгляд обретает ту пристальность, что приходит с бедой. Осень сорок первого года. «…Мы с Ильёй в тот день оказались вместе на площади Дзержинского. То ли он ещё не уехал в Свердловск в Академию, то ли за чем-то вернулся в Москву на день-другой, но чётко помню, как мы стояли у входа в метро и вдруг увидели, что все прохожие почему-то глядят вверх. Мы тоже подняли головы. Осеннее небо цвета старой алюминиевой ложки, и вся его видимая ширь была усеяна чёрненькими рябинами, словно увеличенное до бесконечности яичко какой-то лесной птицы. Стереоскопия многослойной глубины, обозначенная этими тёмными пятнышками, завораживала. Колдовская сила этого апокалипсического зрелища состояла в том, чего мы поначалу и не заметили: все эти мириады чёрных точек чуть покачивались, чуть приподнимались, чуть опускались. Они были принадлежностью неба и танцевали в нём какой-то жуткий шаманский танец. |