Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
С таким подходом согласятся далеко не все. Трендом является не сужение, а максимальное расширение дисциплинарных границ античной науки: в нее давно уже включили физику и медицину, а в последние десятилетия отнесли к ней астрологию, алхимию, физиогномику и парадоксографию – описание всякого рода диковинок. За счет чего произошло это разбухание? Как и почему получилось, что историография античной науки постепенно расширяла свой предмет, относя к нему все новые области знания и даже незнания? В поисках ответов на эти вопросы мне пришлось погрузиться в историю нашей собственной дисциплины, еще толком не написанную и даже не исследованную, и рассмотреть, как начиная с эпохи Возрождения происходило изучение античной науки на фоне становления истории науки как дисциплины. Этот историографический экскурс, которому посвящена первая глава, показал, что история науки, зародившись в XVI в. как история античной науки, со второй половины XVIII в. начинает уходить от этой эпохи, уделяя все больше внимания быстро развивающейся науке модерна. Сама же античная наука, долгое время считавшаяся образцом, к XX в. теряет свой привилегированный статус и в глазах многих историков и философов становится ограниченной, оторванной от практики, лишенной социальных институтов, преодоленной в ходе научной революции математическим естествознанием и в конце концов просто «чужой». В силу всего этого она не может и не должна полностью соответствовать нашим критериям научности, историку гораздо вернее рассматривать ее в категориях акторов, и если древние греки и римляне считали астрологию, физиогномику и парадоксографию науками, то и мы должны следовать за ними. Историография науки, необычайно обогатившая наше понимание теорий и практик прошлых эпох, развивалась нелинейно. Как и любая другая гуманитарная дисциплина, она подвержена влиянию различных исторических факторов, социальных, философских и идеологических течений, нередко разнонаправленных. Прошлое науки меняется, иногда стремительно, под влиянием актуальных тенденций и веяний, и если инклюзия как таковая становится в обществе вещью достойной и желаемой, то инклюзивный характер античной науки, какой она предстает в коллективных международных трудах последних лет, в которых я участвовал, не должен нас удивлять, – ведь он основан, по словам одного рецензента, на «похвально открытом понятии ‘науки’»[2]. Когда более десяти лет назад я задумывал эту книгу, я решил взять за основу закрытое понятие науки, во-первых, потому, что оно, а не какое-либо иное было принято в античности, во-вторых, потому, что греческая наука именно в указанном выше «узком» составе соответствует основным критериям, предъявляемым к науке в эпоху модерна, что позволяет сохранить преемственность между ними, утрата которой была бы, на мой взгляд, чрезвычайно болезненной. Совпадение обоих этих параметров произвело на меня в свое время сильное впечатление, так что я охотно последовал совету тех, кто призывает рассматривать науку античности в категориях акторов, но практически никогда этого не делает. Как греческие и римские ученые, инженеры, философы, историки, риторы, поэты разных веков понимали науки своего времени, представляли ли они их как некоторую целостность? (Замечу, что сингулярное понятие «наука» утвердилось лишь в начале прошлого века, ранее науки существовали во множественном числе – scientiae, sciences, Wissenschaften, поэтому и наша область знания называлась histoire des sciences или Geschichte der Wissenschaften.) Как древние членили познавательное пространство, где проводили внешние и внутренние границы науки, отделяли ли ее от философии? Считались ли науками физика, медицина, астрология? Все эти и многие другие вопросы рассматриваются во второй главе, знакомящей со взглядами греческих ученых и философов на границы и место науки, с дискуссиями о ее зависимости или независимости от философии (к ним мы будем возвращаться на протяжении всей книги). Эта глава подвергает критике представления о текучих границах в сфере знаний и нерасчлененном познавательном континууме: границы, проведенные греческими теоретиками науки, такими как Аристотель и Гемин с Родоса, были не менее, а часто более жесткими, чем границы эпохи модерна. Разработанные ими классификации научных дисциплин не оставляют сомнений в том, что инклюзивный образ античной науки – это искусственный конструкт, более далекий от реалий той эпохи, чем представления, сложившиеся в историографии науки к XVIII веку, когда живая связь с наукой Евклида, Архимеда, Эратосфена, Гиппарха, Герона, Птолемея и Паппа еще не прервалась. Начиная со времени Аристотеля и до конца античной эпохи астрономия, механика, оптика и гармоника входили в состав mathēmata, или «математики» (μαθηματική), как греки называли науку, а не «физики». Этот статус точные науки сохраняют и в Новое время: когда Ж.-Э. Монтюкла опубликовал свою знаменитую «Histoire des mathématiques» (1758), они все еще считались частью математики и только в течение XIX в. входят в состав физики модерна как математизированного естествознания. |