Онлайн книга «Ленин. Личная жизнь гения»
|
А тут еще одна беда: участились его нервные срывы. Поводом для них могло послужить что угодно: холодная пища, не понравившаяся ему чья-то фраза и т. д. Жену он мог назвать «мымрой», «потаскушкой». Но уже через час не было на свете нежнее и добрее человека. Наконец, Крупская решает сменить место проживания и перебраться в Париж. Возможно, считает она, новая обстановка, новые знакомства благотворно повлияют на его здоровье, отвлекут от ресторанов. Вот что по этому поводу вспомнил А. Парвус: «Перед отъездом в Париж Владимир Ильич пригласил меня в ресторан. Мы заказали какое-то вино. Лицо у Ленина было мрачнее тучи. Он начал говорить о неудавшейся российской революции и вдруг взорвался: — Рабочий класс у нас еще гнилой, говно. Дальше своего носа ничего не видит. — Всему свое время, – пожал я плечами, не имея особого желания сейчас о чем-либо спорить. — А впрочем, – продолжал Ленин, кажется, не услышав моих слов, – оно и не нужно, чтобы он пытался смотреть далеко. На данном этапе. Иначе получится то, что получилось с нашей партией. Очевидно, Владимир Ильич болезненно переживал бесконечные споры, разборки среди большевиков, причиной которых он нередко сам являлся. Несколько бокалов вина возбудили Ленина, и он стал говорить непозволительно громко, размахивая руками. Вдруг откуда-то появился полицейский и потребовал наши документы. Ленин весь как-то съежился, побелел и полез в карман. Я проделал то же. Полицейский внимательно рассмотрел наши документы и вернул обратно. — Прошу не кричать, – сказал он на прощанье и на несколько секунд задержал свой пристальный, колючий взгляд на лице Ленина. Когда полицейский наконец ретировался, Владимир Ильич зашелся приглушенным смехом. — Не так-то просто голыми руками этим блядям взять большевиков, а, батенька?! На его лице уже не было и тени страха. Он опять потянулся за уже почти пустой бутылкой…» «И какой черт понес нас в Париж!» Заканчивался 1909 год. Крупская вспоминала: «Поздней осенью стали мы перебираться в Париж. В Париже пришлось провести самые тяжелые годы эмиграции. О них Ильич всегда вспоминал с тяжелым чувством. Не раз повторял он потом: “И какой черт понес нас в Париж!” Не черт, а потребность развернуть борьбу за марксизм, за ленинизм, за партию в центре эмигрантской жизни. Таким центром в годы реакции был Париж. В половине декабря двинулись мы в Париж. 21‐го должна была состояться там совместная с меньшевиками партийная конференция. Все мысли Владимира Ильича были поглощены этой конференцией. Надо было дать правильную оценку моменту, выровнять партийную линию – добиться, чтобы партия осталась партией класса, осталась авангардом, умеющим даже в самые трудные времена не оторваться от низов, от масс, помочь им преодолеть все трудности, организоваться для новых боев. Надо было дать отпор ликвидаторам. С русскими организациями связи были слабы, конференция не могла рассчитывать на особую поддержку русских организаций (из россиян приехали на конференцию только пара москвичей: с Урала был Батурин да на второй день приехал из Питера член III Думы Полетаев). Отзовисты организовывались особо и нервничали вовсю. Меньшевики собрали перед партийной конференцией съезд своих заграничных групп в Базеле, где принят был ряд раскольнических резолюций. Атмосфера была накалена. |