Онлайн книга «Ленин. Личная жизнь гения»
|
Кстати, в этот период некоторое время в семье Ленина жила Мария Эссен, тридцатидвухлетняя социал-демократка. Впоследствии она вспоминала: «Никакого оратора не слушали так, как Ленина. Впервые я увидела его на трибуне в 1904 году в Женеве, когда он делал доклад о Парижской коммуне. Ленин на трибуне весь преображался. Какой-то весь ладный, подобранный, точно сделанный из одного куска. Вся сила сосредоточена в голосе, в сверкающих глазах, в чеканной стальной фразе. Я до сих пор помню и эту речь, и тот энтузиазм, который она вызвала. С собрания возвращались небольшой компанией, все были радостно возбуждены. Я спросила Ленина: — Неужели мы доживем до того времени, когда Коммуна снова встанет в порядок дня? Ленин встрепенулся: — А вы сделали такой вывод из моего доклада?! – спросил он. — Да, и не я одна, а все, кто слушал вас сегодня. Слушать Ленина на собраниях, видеть его за работой, углубленного в книги, или за разрешением политических вопросов, слушать его планы поражения противников, его уничтожающие характеристики – все это давало яркую картину его многогранности. Но тот не знает Ленина, кто не видел его и в обычной домашней обстановке. Я не встречала более жизнерадостных людей, чем Ленин. Его способность смеяться всякой шутке, умение использовать свободный час и находить повод для веселья и радости были неисчерпаемы. Вспоминаются вечера, которые мы проводили у Ленина. Владимир Ильич обладал довольно приятным, несколько глуховатым голосом и очень любил попеть в хоре и послушать пение. Репертуар наш был довольно разнообразен. Начинали обычно с революционных песен – “Интернационала”, “Марсельезы”, “Варшавянки” и других. С большим чувством пели “Замучен тяжелой неволей”, «На старом кургане в широкой степи”. Нравились Владимиру Ильичу песни Сибири – “Ревела буря”, “Славное море, священный Байкал” – и песнь о Степане Разине – “Есть на Волге утес”. Особенно отчетливо пелся куплет: Очень нравился Владимиру Ильичу куплет, дописанный М. С. Ольминским к “Дубинушке”. Утомившись и перепев любимые революционные песни, приступали к слушанию сольных номеров. Замечательно пел С. И. Гусев. У него был сочный голос, и пел он, не жалея сил. Ленин слушал с огромным удовольствием и романсы Чайковского “Ночь”, “Средь шумного бала”, “Мы сидели с тобой у заснувшей реки”, и песнь Даргомыжского “Нас венчали не в церкви”, и арии тореадора из “Кармен”. Каким отдыхом, каким удовольствием для Владимира Ильича были наши песни! Под конец пела я тягучие волжские песни и разные частушки. Иногда и в пляс пускались». Надежда Константиновна, вспоминая впоследствии об этих вечерах, шутливо писала: «Зверь, вырвавшаяся из ссылки, на волю, была полна веселой энергии, которой она заражала всех окружающих. Никаких сомнений, никакой нерешительности в ней не было и следа. Она дразнила всякого, кто вешал нос на квинту, кто вздыхал по поводу раскола. Заграничные дрязги как-то не задевали ее. В это время мы придумали устраивать у себя в Сешероне раз в неделю “журфиксы”, для сближения большевиков. На этих “журфиксах”, однако, настоящих разговоров не выходило, зато очень разгоняли они навеянную всей этой склокой с меньшевиками тоску, и весело было слушать, как залихватски затягивала Зверка какого-нибудь “Ваньку” и подхватывал песню высокий лысый рабочий Егор. Он ходил было поговорить по душам с Плехановым – даже воротнички по этому случаю надел, – но ушел он от Плеханова разочарованным, с тяжелым чувством. “Не унывай, Егор, валяй «Ваньку» – наша возьмет”, – утешала его Зверка. Ильич веселел: эта бодрость рассеивала его тяжелые настроения. |