Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
23 апреля Из научных экзаменов сдал три да письменный четвёртый. Пока у меня отметки лучше всех, и я иду во главе класса. Осталась одна физика, страшная для многих, но пока что не для меня. Относительно цветиков, то как-то до сих пор у Алперс не спросил. Меня занимают два вопроса: посколь мне Алперс нравится? Действительно, что в ней хорошего, яркого? Особенного ничего. А дурные стороны? Нет. Причины же, что Алперс мне милее многих, я думаю, следующие три: 1) она сама по себе очень милая, как ни верти, а это её неотъемлемое качество; 2) к тому же простая, совершенно нет ломаний и кривляний, ни рисовки, как у весьма многих, особенно в Консерватории; какая есть, такая и есть, а потому и свою симпатию ко мне выражает проще и милей; 3) она близко стоит с Фроловыми. Последнее время она сильно подурнела из-за своих веснушек, а то была очень недурна; смотреть на неё сзади, да в синем с белым своём платье – вид у неё очень изящный. С Глаголевой по-прежнему хорошие отношения: оба друг к другу привыкли, оба друг о друге хорошего мнения. Бессонова провалилась на двух экзаменах из двух и на третий не явилась. Со мной продолжает быть любезной и предупредительной, но мне решительно не нравится. Я говорю, что в ней единственное хорошее качество это то, что она неизменно хороша ко мне. С Садовской у нас самые лучшие отношения. Как-то недавно вычёркиваю ей по её истории, что не надо к экзамену, и говорю, что вот, мол, приходите меня слушать на экзамене двадцать пятого. — А вы напишите мне тут на бортике, а то я забуду. Я написал на бортике одной из страниц и, пока разговаривал, на остальных двухстах страницах расставил стрелки, показывающие куда надо вертеть, чтобы добраться до надписи. — Боже мой! Это зачем? — А вот, где ни откроете книгу, везде стрелка. Перевернёте по направлению стрелки – там ещё стрелка. Вы ещё, и так пока не дойдёте до напоминания быть на экзамене. Говорит, что когда учила историю, то много смеялась. 28 апреля В пятницу сдал публичный экзамен по роялю. Сошёл очень хорошо. Конкурсный этюд Кесслера f-moll, который никто не мог сыграть по-человечески, сошёл хорошо, Есипова, его выбравшая, слушала с удовольствием и всё время кивала в такт головой. Фуга Баха (C-moll, второй том) сошла, по словам Винклера, безукоризненно, и, наконец, Traumenswirren Шумана – тоже чисто и скоро, и выразительная середина. Одним словом, мне поставили 5 (Винклер сияет), подобная отметка была ещё только у какой-то Дубяго. Медем после экзамена хотел мне что-то сказать, раскрыл рот, но не нашёлся и только крепко пожал руку. Мама и тётя Таня рассказывают, что когда я вышел на эстраду, Есипова наклонилась к Глазунову и тихо: — Это он? — Да, это он. Забавно! Тётя Катя опоздала на экзамен и внизу наталкивается на восходящего профессора Миклашевского: — Скажите, пожалуйста, – экзамен Винклера? — Кончился. — Быть не может! Ну, а скажите, как Прокофьев? — Очень хорошо. Очень способный. Только один недостаток: ужасно он странно ноги держит под роялем! — Хорошо, я ему скажу непременно. Так вы говорите – хорошо? — Не только хорошо – очень хорошо. Я ему 5 поставил. На экзамене был Мясковский. Трогательно – человек за тридевять земель, и всё же приехал с Песков специально послушать меня. Других никого не было. Теперь Винклер дал очень интересную программу на лето. Между прочим – Сонату Шумана и Концерт Корсаньки. Последний я слышал два раза за эту зиму (Лемба, Крейцер), и он произвёл на меня чарующее впечатление – изящный, ясный, простой, искренний. Ещё помню, тогда я сказал Винклеру, что когда буду кончать Консерваторию – дайте мне его. |