Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Беньямин емко определил эту задачу: «Публика всегда должна знать, что она неправа, но всегда чувствовать, что критик – ее представитель»[263]. Иными словами, критика должна противопоставлять объективную и в этом плане глубоко общественную истину всеобщему сознанию, негативно детерминированному обществом. Общественная несостоятельность музыкальной критики резко проявляется в том, что уже не справляется с этой задачей. В эпоху зрелого либерализма, когда были в цене независимость и самостоятельность критика – фигура Бекмессера[264] является язвительным посягательством на эти ценности, – некоторые критики осмеливались противостоять общественному мнению. В случае Вагнера это получилось реакционно, во имя tempus actum[265], но отщепенец Ганслик, при всей своей ограниченности, признал за Вагнером момент истины, чисто музыкальную peinture[266], которую стали почитать лишь позднее. Такие критики, как Пауль Беккер или даже пресловутый Юлиус Корнгольд, еще отчасти располагали свободой собственного мнения в противовес общественному. Такой свободы становится всё меньше. Когда общественное мнение публики о музыке уже переходит в настоящее блеяние, повторение клише в знак собственной культурной лояльности, у многих критиков усиливается соблазн на свой лад блеять вместе с публикой. Это слабо связано с какими-то направлениями. Некоторые музыкальные феномены, подобно сигналам, провоцируют критиков на высказывания, которые хотя что-то и содержат, всё же, автоматизируясь, вырождаются в исполнение того, чего от них ждут, в условные рефлексы, едва ли выраженные слабее, чем у развлекающихся слушателей. Так, если какой-нибудь критик столкнется, скажем, с «Песнями Гурре»[267] Шёнберга, он, чтобы только продемонстрировать читателям свою профессиональную компетентность, сразу начнет говорить о самом очевидном, понятном и глухому, – разглагольствовать о наследии Вагнера, о якобы расширенном составе вагнеровского оркестра, о конце позднеромантического стиля. Но задача критика начинается как раз там, где заканчиваются эти констатации, – указанием на своеобразное и новое в ранних партитурах, от которых никогда не отрекался Шёнберг; что до злорадства, с которым отсталые умы называли отсталыми его ранние сочинения, он отвечал на него не иначе как усмешкой. Широко развертывающиеся мелодии, многоступенчатая гармония, построение самостоятельных диссонансов в ходе голосоведения, расслоение сольного звучания в третьей части[268], далеко превосходящее импрессионистские приемы, наконец, неописуемо смелое высвобождение контрапункта в заключительном каноне[269] – всё это в «Песнях Гурре» важнее, чем дружины из «Гибели богов» в третьей части или тристановский аккорд в «Песне Лесной голубки». Но прежде всего важно то, что – как мы знаем из традиционной музыки – на привычном музыкальном языке здесь изобретено, сказано, сочинено нечто новое, аутентичное. Согласно описанной выше логике, бесстрашно отдающейся «Песням Гурре», с Моцартом можно было бы разделаться как со всего лишь последователем Гайдна. Но указывать на это бесполезно. Они никак не отучатся от подобного, никакая демонстрация аналитических аргументов их не разубедит, так что они ничтоже сумняшеся усматривают в «Воццеке» расцвет тристановского хроматизма, хвалят Стравинского за стихийную мощь его ритмики – как если бы искусственное использование отложенных остинато[270] было тождественно ритмическим исходным феноменам – и заверяют, что Тосканини остается верен замыслу автора[271], даже когда дирижер игнорирует метрономные указания Бетховена. Критикам тем меньше приходится отказываться от нибелунгова клада своих отштампованных суждений, чем больше независимость их позиции, без которой критика была бы бессмысленна, делает их независимыми, в том числе от фактической проверки своих суждений. Чем слабее соотносятся друг с другом новая музыка и отсталая публика, которую пичкают стандартизированной продукцией, тем более неоспоримый авторитет приобретают критики в ее глазах, при одном условии, что они, даже c оглядкой на модернизм, тонкими намеками дают понять, что согласны с общественным мнением. На помощь им приходит элегантность. Достаточно просто сообщать о событиях в таком тоне, чтобы читатель укрепился в мнении, что они и правда являются событиями; уважаемых персон нужно уважать, а с теми, за кем не стоит серьезной власти, можно не церемониться. Их авторитет, который по существу публика проверить не может, становится их личным авторитетом, новой, задрапированной с большей или меньшей изысканностью, инстанцией социального контроля музыки на предмет конформизма. Критерии квалификации музыкального критика по-прежнему иррациональны. В основном, при достаточном опыте и неостывающем интересе, хватает и чисто журналистского таланта; о ключевом навыке, компетентности в музыкальной композиции, способности понимать и оценивать произведения согласно их внутреннему строению, справляются едва ли, уже потому что отсутствуют люди, которые могли бы судить о самой этой способности, – критики критиков. Но непонимание отражается и на суждении: его ложность усиливается ресентиментом непонимающего. Остается проанализировать, приспосабливаются ли критики, намеренно или непреднамеренно, к общей политике их газеты, и если да, то в какой степени. В так называемых либеральных газетах это, скорее всего, происходит реже, чем, к примеру, в консервативных или конфессиональных; но в Веймарской республике встречались вопиющие случаи исключений с обеих сторон. В тоталитарной прессе критик sans façon[272] сливается с функционером. Либеральные газеты охотно оставляют в «подвальном» разделе культуры место для взглядов, которые по своей остроте превосходят содержащиеся в основной части; сама эта возможность, прообраз которой являла старая Frankfurter Zeitung, обязана либерализму. Конечно, и ее ограничивают со словами: «Это уж слишком». Так как сегодня уже не является хорошим тоном проявлять моральное негодование по поводу радикальных выходок, к ним относятся снисходительно или с юмором. В этом слышится эхо деполитизации духа; деполитизация сама является политическим фактором, пусть и в культуре. |