Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Камерная музыка еще возможна сегодня, но не как сохранение прерванной традиции, а как экспертное искусство, нечто совершенно бесполезное и утраченное, что должно осознать себя самое, чтобы не выродиться в украшение для жилища. Она беззащитна перед упреком в l'art pour l'art[186]. Но во времена, когда все в один голос ругают чистое искусство как пережиток неоромантизма и югендстиля, что-то в самом этом принципе изменилось. В обществе, подводящем всё духовное под категорию потребительских товаров, то, чему вынесла приговор историческая тенденция, становится, пусть и ненадежным, прибежищем для того возможного будущего, наступлению которого препятствует универсальное господство принципа реальности. То, что имеет функцию, заменимо; незаменимо лишь то, что ни на что не годно. Общественная функция камерной музыки – это функция нефункционального. Правда, даже ее традиционная камерная музыка уже не выполняет. VII. Дирижер и оркестр. Социально-психологические аспекты[187] Размышления о дирижере, оркестре и их отношении друг к другу оправданы не только общественной значимостью их роли в музыкальной жизни, но прежде всего тем, что они образуют нечто вроде микрокосма, в котором отражается накапливающаяся в обществе напряженность и на котором можно изучать ее наглядно, что делает дирижера и оркестр похожими на community, городское сообщество как предмет социологических исследований, позволяющий экстраполировать результаты на общество, не данное непосредственно. При этом речь идет не о формально-социологических групповых отношениях независимо от их специфического содержания, как бы ни походили иные наблюдения над дирижером и оркестром на частные случаи общей социологии групп. Рассматривать отдельно социальные характеры дирижера и оркестра, их функцию в современном обществе и эстетическую проблематику было бы произволом. То, что портит игру оркестра под руководством дирижера с сугубо эстетической точки зрения, есть как раз симптоматика общественно ложного. Вряд ли кто-то из музыкантов станет оспаривать тот факт, что общественное признание значительно превосходит вклад большинства дирижеров в исполнение музыки. По крайней мере, признание неравноценно вложенному художественному труду. Дирижер обязан своей славой не способности к интерпретации партитур, во всяком случае, не ей одной. Он есть imago – imago власти, которую он наглядно воплощает своей возвышающейся фигурой и взмахами рук. На это указывал Элиас Канетти[188]. Но этот момент в музыке не сводится исключительно к дирижеру. Сходные черты имеет виртуоз, например пианист листовского типа. Отождествление с подобной ролью дает волю фантазиям о власти, остающимся безнаказанными, так как уличить в них как таковых невозможно. Я уже как-то указывал на эту взаимосвязь по поводу знаменитого салонного произведения Рахманинова и предложил называть ее комплексом Нерона[189]. К тому же дирижер наглядно демонстрирует свою руководящую роль: оркестр действительно должен играть так, как он приказывает. В этом imago есть нечто заразительное и одновременно ничтожное, поскольку явлено оно лишь эстетически: жестом властного правителя развязывает он крещендо, не войну; а принуждение, которое он применяет, гарантировано соглашением. Но то, что служит нереальной цели, выражено реально, как если бы дирижер воплощал ее здесь и сейчас. Это отравляет всё, чего он достигает на деле. Хотя шаманская жестикуляция импонирует слушателям, верящим, что такая манера необходима, чтобы добиться от музыкантов лучшего исполнения, и путающим мастерство с телесными сверхусилиями, качество исполнения – аспект дирижирования, обращенный исключительно к оркестру, – мало зависит от того ложного впечатления, которое производит дирижер на публику. Для нее он a priori воплощает нечто пропагандистски-демагогическое. Это хорошо схвачено в старом анекдоте о женщине на концерте в Гевандхаусе[190], которая просила свою искушенную соседку дать ей знать, когда Никиш[191] начнет излучать свое очарование. Настолько различны меж собой социальная оценка музыки и ее собственная структура. Заслуги, которые зачарованные слушатели приписывают дирижеру, порой принадлежат вовсе не ему. В одном крупном немецком городе у зажиточных родителей был сын, душевнобольной, который вообразил себя гениальным дирижером. Чтобы излечить его, семья наняла лучший оркестр и дала ему возможность исполнить Пятую симфонию Бетховена. Хотя молодой человек был полным профаном, выступление получилось не хуже иных; оркестр, знавший произведение наизусть, не обращал внимания на ошибки дилетанта. Его бред только укрепился. Подобного рода эксперименты проводили американские социальные психологи: они ставили участникам эксперимента грампластинки с переклеенными этикетками, например Тосканини[192] и неизвестных провинциальных дирижеров, – и реакции соответствовали именам, то ли потому, что слушатели не различали качества, то ли потому, что различия были гораздо менее значительными, чем хотелось бы идеологии официальной музыкальной жизни. |