Онлайн книга «Последний шанс империи»
|
Гриша без малейших колебаний твёрдо объявил: — Хочу в унтеры. Согласен и на рядовые, а то я с этими «да-с» и «нет-с» обязательно запутаюсь. Голицын почесал в затылке. — Их употреблять тебе по-любому придётся, но, наверное, ты прав. Тебе действительно лучше быть кем-нибудь из простонародья, – согласился он. – Непонятно лишь, каким образом мы с тобой так сдружились, учитывая солидную разницу в возрасте и огромную – в социальном происхождении? – и он вопросительно уставился на Осипенко. — Это ты меня спрашиваешь? – возмутился тот. – Сам начал, сам и додумывай до конца. Виталий встал и прошёлся по комнате из угла в угол, потирая переносицу. Совершив второй виток и перейдя на третий, он резко остановился на середине, повернулся к Григорию и радостно сообщил: — Идея! Ты – сын моей кормилицы, поэтому хоть и в моём подчинении, но у тебя, так сказать, особый статус, а у нас с тобой – особые взаимоотношения. — Сам хоть понял, чего сказал? – скривившись, буркнул Осипенко. – Моя мать что, пятнадцать лет меня грудью кормила, твоего появления на свет дожидаясь? – И потребовал: – Ты давай, не увиливай, а изобретай что-нибудь посерьёзнее. — Жаль, – опечалился Виталий. – Вариант – самое то… Хотя погоди-ка… С учётом твоей критики вношу одно маленькое уточнение. Ты – старший сын кормилицы. Она родила одного из твоих младших братьев и принялась выкармливать его вместе со мной. А сблизились мы, поскольку тебя приставили ко мне с самого раннего детства для присмотра, а привычка – страшная сила, и ты не оставил её впоследствии. Это раз. Добавим к этому совместно пережитые бои и сражения, сближающие кого хочешь, а также умилительные воспоминания о совместном босоногом детстве, когда мы с тобой… — Погоди, погоди, – остановил разошедшегося товарища Осипенко и принялся высчитывать на пальцах: – Значит, когда тебе было, к примеру, три годика, мне, получается… — Отставить. Ты внешне даже по меркам нашего настоящего времени выглядишь не больше, чем на тридцать пять. Здесь же народ смотрится старше, а значит, сейчас тебе… м-м-м… тридцать два. Получается, когда мне было три года, тебе – десять, и тогда всё сходится, – быстро выпалил Голицын. — Ты ещё одно забыл, – напомнила Лайма. – Как мы все познакомились-то? — Как познакомились?.. – протянул Виталий. – У-у-у, это целая романтическая история, тянущаяся аж с детства, но о ней, как и обо всём прочем, молчок. Но если кто-то из волонтёров станет особенно настырно приставать и предлагать руку и сердце, можно вскользь обмолвиться, что наши с тобой отцы дружили и очень хотели породниться, обвенчав нас. — Это намёк? – полюбопытствовала Лайма, ехидно прищурившись. Прищур Голицыну не понравился. Да и изображать романтические охи и вздохи, пускай иногда, тоже не хотелось, и он внёс поправку: — Ни боже мой! Нам нынче не до совместного любования восходом солнца. А отцы… Да мало ли, что им хочется. А у нас будет, как Высоцкий пел: «Там, у отцов, свои умы, а что до нас касательно, на жизнь засматривались мы вполне самостоятельно». И, как результат, не пожелали сплести наши руки, ноги, сердца и судьбы. Ты влюбилась в другого, я тоже, причём раньше тебя, ну и всё пошло прахом. Но именно по причине совместного отстаивания перед отцами права на самостоятельность мы с тобой остались верными друзьями, и ежели что, я за тебя горой. За Людмилу, разумеется, тоже, как за твою лучшую подругу, с коей ты познакомилась во время совместного обучения… ну, скажем… в Одесском университете. Да, точно, именно там. Всё-таки Молдаванка, Привоз, Дерибасовская, памятник Дюку Ришелье, шаланды, полные кефали… Короче, при крайней необходимости сможем «вспомнить» хоть что-то из городских достопримечательностей, или, на худой конец, из фольклора. Итак, лёд тронулся, господа присяжные заседатели, – он весело оглядел сидящих, донельзя довольный собой. |