Книга Моя мерзкая фиалка, страница 30 – Марьяша Ришелье

Он отставил свою ступку, взял у нее ее, одним взглядом оценил качество помола.

— Сойдет. Теперь смотри. Воск растапливаем на водяной бане, аккуратно, чтобы не пригорел...

Он показывал, его движения были резкими, но точными. Он не объяснял лишнего, только суть: температуры, последовательность, что будет, если сделать не так. Это был не урок в академии, а передача ремесла. Жесткого, практичного, часто грязного.

Алисия наблюдала, помогала, и постепенно хаос на столе начал обретать для нее смысл. Здесь — боль, здесь — глупость, здесь — реальная опасность. И все это он держал под контролем, как дирижер — неумелый, но яростный оркестр.

— Ладно, — сказал он, когда последняя баночка с мазью была закупорена. — Первый урок коммерческой магии окончен. Завтра начнем учить тебя не покупаться на их дурацкие запросы. А теперь убери это. И вымой все, что пахнет. А я пойду... — он потянулся, и кости хрустнули, — пойду проверю, не передумал ли медведь-умертвие воскреснуть и не навестил ли нас тот придурок из твоего сна. Не скучай.

Он ушел, оставив ее одну среди посуды и запахов. Но на этот раз она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала себя... ученицей. Неловкой, неопытной, но принятой в это странное, мрачное, пахнущее ртутью и раздражением братство его башни.

Он вернулся с проверки границ, пахнущий морозным воздухом, хвоей и легким раздражением — обычный для него набор. Раздражение сменилось ледяным ужасом, когда он переступил порог.

Воздух в башне вибрировал. Не от звука, а от остаточной магии — едкой, шипящей, пахнущей озоном и паленой шерстью. Стол, еще недавно аккуратно заставленный склянками, напоминал теперь поле битвы алхимиков. Две реторты лежали на боку, из одной сочилась ярко-оранжевая жидкость, разъедавшая дубовую столешницу с шипением. На полу зияло черное, обугленное пятно. В воздухе плавала мелкая, искрящаяся пыль, оседая на все поверхности тонким, мерцающим налетом.

И в центре этого апокалипсиса стояла она. Алисия. Запорошенная той же искрящейся пылью, с лицом, вымазанным сажей и чем-то фиолетовым. В одной руке она сжимала пузырек с треснувшим стеклом, в другой — тряпку, явно безнадежно испорченную. Ее глаза были круглыми от паники, но в них горел и какой-то дикий, азартный огонек.

Вейард замер на пороге. Его мозг отказывался обрабатывать масштаб разрушений за какие-то пятнадцать минут.

— Твою мать, фиалка, — его голос прозвучал неестественно тихо, что было страшнее любого крика. — Ты как, пока меня в эти пятнадцать сраных минут не было, башню взорвала?!

Она вздрогнула, обернулась, и пузырек выскользнул у нее из пальцев, разбившись о пол с хрустальным звоном. Из него вырвалось облачко серебристого дыма, которое тут же принялось пожирать остатки воска на полу.

— Я... я хотела помочь! — выпалила она, отступая от шипящей лужи. — Ты сказал, что у Орона овцы чесоткой заболели! Я нашла рецепт в твоей книге! Ингредиенты!

— В КАКОЙ книге?! — рявкнул он, наконец сорвавшись. Он шагнул вперед, минуя лужу с оранжевой жижей (она зашипела на его сапоге, оставляя белесый след).

— В той, с кожей! На полке! Там было написано «противопаразитарное, усиленное»! Я все правильно сделала! Ну, почти... — ее голос стал тише под его взглядом, который, казалось, мог испепелить и ее, и остатки мебели.