Книга Пиарщица Его Высочества, страница 5 – Эдгар Шторм

Она больше не Диана. Точнее, внутри Диана, но снаружи Аглая. Аглая Платоновна Замятина. Девятнадцать лет, захудалое имение Ольшанка Тамбовской губернии. Человек напротив, тяжело отдувающийся в каракулевый воротник и пересчитывающий медяки в потертом кошельке ее отец, помещик Платон Фомич. А женщина, судорожно прижимающая к груди платок с нашатырем - мать, Прасковья Игнатьевна.

И они не просто приехали в Петербург. Это был их последний, отчаянный ва-банк.

Земля заложена, выкупные свидетельства за крестьян почти полностью спущены батюшкой на долги и безумные прожекты. Семья стояла на краю разорения. Последние крохи были брошены на этот гардероб, дорогу во втором классе Николаевской дороги, платья из тафты и шерсти, пошитые губернской портнихой по старым столичным картинкам.

Вся их надежда держалась на одной тонкой нити: в Петербурге служил родной брат отца, Порфирий Фомич Замятин. Человек сухой, чужой, дослужившийся в Министерстве императорского двора до генеральского чина действительного статского советника. Именно дядя, скрипя зубами и поддавшись слезным письмам, пообещал неслыханное. Устроить сирую племянницу во фрейлины.

Не к стареющей, угасающей императрице Марии Александровне, где штат был забит родовитой знатью, а к "молодому двору". Со дня на день в Россию должна была прибыть датская принцесса Дагмар, невеста цесаревича Александра Александровича, второго сына царя, внезапно ставшего наследником после недавней кончины старшего брата. Датчанке спешно формировали свиту, и дядя пообещал протолкнуть Аглаю на скромное место младшей фрейлины.

Если завтра на смотринах у дяди что-то пойдет не так, если Аглая покажется ему слишком неотесанной или неловкой - всё кончено. Позор, обратный поезд в Тамбов и долговая яма. Именно поэтому отец дрожал над каждой копейкой. Он экономил на всем: на извозчике, на чаевых носильщику, на собственном желудке. До визита к статскому советнику нужно было где-то переночевать, не потратив лишнего рубля из убогого бюджета поездки.

Пролетка свернула в грязный, глубокий двор близ Лиговского канала и встала у облезлого крыльца под жестяным козырьком.

— Вылазь. - Глухо бросил отец, первым выбираясь на мостовую и нервно одергивая сюртук. - Аглая, шевелись, ноги-то переставляй. Чего глядишь, как пришибленная? Не в гости приехали, чай, растрясло только.

Диана молча подала руку, с трудом перевалила отяжелевшие от сырости юбки через борт пролетки и ступила на обледенелые ступени. Горло все еще саднило, язык казался деревянным. Она по-прежнему не проронила ни слова, экономя остатки сил на то, чтобы просто держаться вертикально под прессом корсета.

Половой в засаленном жилете подхватил сундуки и потащил их вверх по узкой, темной лестнице, пахнущей кошачьей мочой и прогорклым постным маслом. Платон Фомич шел следом, непрерывно озираясь и ожесточенно торгуясь с коридорным за свечи и самовар. Прасковья Игнатьевна тяжело дышала сзади, опираясь на плечо Дианы.

Дверь на третьем этаже отворилась с протяжным визгом несмазанных петель.

Номер в трактире "Париж" близ Лиговского канала стоил полтора целковых в сутки и пах именно так, как и должен был пахнуть приют для захудалого провинциального дворянства. Сыростью нетопленой печи, застарелым клоповым духом, жареной капустой из нижнего трактира и лампадным маслом. Обои в комнате когда-то были желтыми в коричневый цветочек, но теперь по углам цвели бархатистые пятна серой плесени. На кривоногом ломберном столике стоял остывший медный самовар с кривым краном, тарелка с засохшими сайками и мутное, щербатое зеркало в березовой раме.