Книга Пиарщица Его Высочества, страница 12 – Эдгар Шторм

— Пожалуйте наверх, ваше благородие. - Швейцар церемонно наклонил седую голову. - Его превосходительство в малой приемной кофий кушать изволят. Проведу-с.

Они поднялись по широкой беломраморной лестнице с коваными перилами, устланной толстым алым ковром, глушившим любые шаги. Стены украшали тяжелые полотна в золоченых рамах: мрачные голландские натюрморты, батальные сцены времен взятия Варшавы и парадный портрет покойного государя Николая Павловича во весь рост, с непременным ледяным взором из-под каски с двуглавым орлом.

Лакей в белых нитяных перчатках распахнул высокую створчатую дверь из карельской березы:

— Помещик Замятин с супругой и дочерью!

Кабинет действительного статского советника Порфирия Фомича Замятина дышал тяжелой, застывшей бюрократической мощью империи. Здесь не было ничего лишнего, легкомысленного или модного. Огромный письменный стол из мореного дуба был завален папками с тиснеными золотом надписями: "Министерство Императорского Двора", "Канцелярия Его Императорского Величества", "Церемониальная часть". На бронзовых бюварах лежали стопки гербовой бумаги, стояли тяжелые чернильницы зеленого уральского малахита, а в углу тикали напольные английские часы красного дерева с маятником в виде солнца.

За столом в глубоком кресле сидел человек лет пятидесяти пяти.

В отличие от рыхлого, одутловатого Платона Фомича, его старший брат казался высушенным, почти мумифицированным на государственной службе. Сухощавый, подтянутый, с гладко выбритым аскетичным лицом цвета старого пергамента, он носил темно-зеленый мундир Министерства двора с золотым шитьем по воротнику и обшлагам. На шее на владимирской ленте висел крест третьей степени, а в петлице поблескивал серебряный знак беспорочной службы за тридцать лет.

Порфирий Фомич держал в тонких, унизанных перстнями пальцах тонкостенную фарфоровую чашку с черным кофе. Рядом на серебряном подносе лежала раскрытая свежая газета.

При появлении родственников статский советник даже не шелохнулся. Он медленно отпил глоток, промокнул узкие губы белоснежной батистовой салфеткой и лишь затем поднял тяжелые, водянисто-серые глаза навыкате.

— Здравствуй, Платон. - Голос его был сухим, скрипучим, словно несмазанная канцелярская дверь. Ни малейшей теплоты, ни капли родственного участия. - Здравствуй, Прасковья Игнатьевна. Рассаживайтесь. Времени у меня двадцать минут. В половине одиннадцатого граф Адлерберг ожидает с докладом по диспозиции кортежа.

Платон Фомич подобострастно согнулся в пояснице, едва не выронив цилиндр:

— Братец... Порфирий Фомич, благодетель наш! Ввек не забудем доброты твоей! Вот, прибыли по твоему слову, как штык! Дорога-то нынче тяжелая, на Николаевской чугунке давка страшная, но мы ни часу...

— Полно. - Поморщился сановник, сделав легкое движение сухой ладонью. - Избавь меня от провинциальных излияний. Я помог не ради твоих слез, Платон, а ради чести нашей фамилии. Замятины служили престолу со времен царя Алексея Михайловича, и видеть, как наше родовое гнездо пускают с молотка за долги пьяным тамбовским откупщикам, мне не с руки. Фамилия должна звучать при дворе, а не в судебных описях присутственных мест.

Он перевел немигающий взгляд на Диану. Взгляд этот был профессиональным, чиновничьим: так ревизор осматривает казенное имущество, ища скрытые дефекты, трещины и недостачи.