Книга Пиарщица Его Высочества, страница 109 – Эдгар Шторм

— Аглая Платоновна. - Произнес он подчеркнуто громко, и его голос звучал сухо и официально. - Государь цесаревич утвердил проект всеподданнейшего доклада. Документы передаются в Сенат для возбуждения уголовного преследования виновных.

Диана склонила голову в безупречном полупоклоне:

— Попечительский совет благодарит вас за ревность к службе, господин присяжный поверенный. Ее Высочество непременно ознакомится с результатами по крестьянским сиротам.

Она сделала шаг мимо него, шурша шелковым подолом. Но в ту самую секунду, когда их плечи едва не соприкоснулись, ее пальцы скользнули по его сжатому кулаку, оставив в ладони крошечный, сложенный вчетверо кусочек плотной бумаги. Ни звука. Ни взгляда. Лишь шелест шелка и скрип сапог по наборному паркету. На записке было начертано одно лишь время и адрес:

Пантелеймоновская. Восемь вечера.

Сумерки опустились на Литейную часть синими, прозрачными тенями. В Петербурге начиналась пора белесых, предлетних вечеров, когда небо над крышами долго сохраняет холодный аквамариновый оттенок, а уличные фонари кажутся тусклыми и ненужными.

Диана покинула дворец через служебный выход на Фонтанку, воспользовавшись разрешением цесаревны посетить вечерню в приходской церкви. На ней было простое городское пальто из темного драпа, глубокий капор с густой вуалью, скрывавшей лицо, и перчатки без колец. Обычная компаньонка или гувернантка из небогатого дворянского дома. В таком наряде ее не признал бы ни один столичный франт. Она наняла извозчика на Владимирской, сделала круг через Кирочную, сменила экипаж и пешком вошла в знакомый проходной двор на Пантелеймоновской.

Сердце колотилось в горле с непривычной, опасной частотой. Вся ее выверенная логика и предохранители, наработанные годами корпоративных войн и придворных интриг, трещали по швам. Четыре месяца тишиныи жизни среди лицемерия, где малейшая ошибка стоила жизни.

Ключ в замке повернулся без звука. Она переступила порог маленькой конспиративной квартиры, прикрыла за собой дубовую дверь на массивный железный крюк и откинула вуаль.

В комнате не горели лампы. Единственным источником света было широкое окно, выходившее на глухую кирпичную стену соседнего доходного дома, да багровые угли в чугунной печке-голландке. Роман стоял посреди комнаты. Он уже сбросил сюртук, оставшись в тонкой батистовой сорочке с расстегнутым воротом и суконных брюках.

При звуке ее шагов он медленно повернулся. Они не сказали ни слова. Воздух между ними словно наэлектризовался, став густым и тяжелым. Воронецкий шагнул вперед резко, стремительно, словно бросался в рукопашный бой. Его сильные руки перехватили ее за талию, оторвав от пола, и прижали к себе с такой сокрушительной силой, что из груди Дианы вырвался судорожный вздох. Его губы обрушились на ее губы, жадные, иссушенные долгой жаждой, сметающие любые попытки защититься.

Диана не защищалась. Ее руки сами взлетели к его плечам, пальцы впились в плотную ткань сорочки, сминая ее, скользнули к затылку, запутавшись в жестких темных волосах. Все те барьеры, которые она выстраивала в спальнях великой княгини, ее ледяная аналитическая броня рухнула в одно мгновение. Здесь не было истории Российской империи шестьдесят девятого года. Был только этот мужчина, живой, горячий, пахнущий пылью и безумной страстью, заставлявшей кровь кипеть в жилах. Он целовал ее лицо, ее сомкнутые веки, виски, жадно вдыхая запах ее волос, ее кожи, словно человек, выбравшийся из ледяной проруби к огню.