Книга Сделка, страница 225 – Лейла Фэй

— Хорошо, – тихо говорит Воланд. – Хотя, будь ты моей, я бы превратил ее в пыль щелчком пальцев, как только она появилась. Ты бы даже не проснулась. Но ты бы спала не в лесу, а в моей постели.

Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и смотрю на него с хмурым видом.

— Ты бы правда превратил ее в пыль? Не верю. Может, покажешь в следующий раз, когда что-то попытается сожрать меня посреди ночи.

Воланд смеется, давая мне понять, что моя попытка манипулировать им не работает. Когда я кладу голову Чеславы между ее ног и присыпаю сверху землей в качестве поспешного погребения, он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Дорогая, самый опасный зверь, который хочет тебя сожрать, – это я.

Следующие четыре дня я привожу голову в порядок, брожу по лесу. Хотя идет дождь, деревья в основном защищают меня от мелкой мороси, которая совсем не похожа на ливень в тот день, когда я покинула деревню.

Моя цель теперь ясна. Воланд продолжает играть с моей головой: намекает на свои уязвленные чувства, смеется своим теплым, довольным смехом и заставляет все выглядеть так, будто это не он разбил мою жизнь вдребезги. Хуже всего то, что это работает. Я позволяю себя кормить, зову его по имени, даже прошу о помощи. Я все еще ненавижу Воланда, но мы вернулись к этой странной близости между двумя, которые танцуют друг вокруг друга, – каждый пытается выиграть и заставить проиграть другого. Это и вправду похоже на игру.

Мне все еще снятся кошмары. Ребенок Майи умирает у меня на руках каждую ночь. Я слишком много внимания уделяю своему телу каждый раз, когда моюсь, – чувствую, что оно не мое с тех пор, как Воланд вернул меня с того света. В реке я зацикливаюсь на своем шраме, снова и снова провожу по нему пальцами, пока он не начинает саднить. Это мое заверение, доказательство, что я – это я.

Иногда смотрю на свое отражение в воде и пытаюсь стереть метку Воланда, хотя знаю, что это не поможет. Я перестаю замечать мертвые растения, окружающие меня каждое утро, когда просыпаюсь.

Весь ущерб, который нанес Воланд, все еще здесь – отмечает меня извне и изнутри. И все же моя ненависть к нему превратилась в нечто странное: отчасти нежное, отчасти тоскливое, отчасти раненое.

Я ненавижу, что не ненавижу Воланда так, как должна.

Мои скитания становятся все более неприятными. Я часто останавливаюсь, чтобы сорвать ягоды и съедобные листья, но никакое количество собранной пищи не утоляет мой голод. Воланд не приносит еду, но думаю, сделал бы это, если бы я попросила. Может, теперь это его цель. Или, может, он просто ждет, когда дискомфорт сломит меня, надеясь, что я сдамся и позволю заявить на себя права.

Ночи становятся холоднее, особенно когда идет дождь.

После полудня я иду по узкому ручью, отходящему от реки. Дождь прекратился, выглянуло солнце, заставляя капли воды, украшающие каждый лист и цветок, сиять тысячами радуг. У меня хорошее настроение, и, когда я слышу впереди голоса, мое сердце бьется быстрее от волнения.

Это женские голоса – счастливые и смеющиеся, – и я потрясена тем, как сильно жажду общества. Я всегда считала себя одиночкой, но, очевидно, быть по-настоящему одной мне не на пользу.

Я иду вдоль ручья на голоса, а когда выхожу из зарослей пышного папоротника, вижу страннейшее зрелище.