Книга Amore mio Юля Котова, страница 114 – Юлия Устинова

Не в силах совладать с глупой улыбкой, я написала ответ:

«Конечно, нет. Я играла на публику».

На что Бредин ответил:

«Я так и знал»

И следом добавил:

«Я тоже тебя люблю».

И ни одного дурацкого смайла на несколько десятков символов. Боже, кто бы мог подумать, что Бредин окажется настолько идеальным?!.

Середина ноября на Южном Урале — это аналог итальянской зимы, от которой так и веет неполноценностью и скупостью. Четыре сезона, которые предполагают, как минимум, четыре пары обуви, заставляют меня чувствовать себя едва ли не олигархом. Конец осени и зиму я люблю за вечные сумерки, а конец весны и лето — за поздние закаты и ранние рассветы. И мне нравится, как одно противоречит другому. Теперь я по-особенному стал относиться именно к осени, в том числе, и итальянской, той, что подарила мне несколько потрясающих недель. Но, как бы ни была хороша осень в Италии, я ни на что не променяю наше уральское межсезонье.

Мокрый снег сегодня зарядил с самого утра. Температура поднялась немногим выше нуля, и вчерашние лужи, скованные льдом, вновь ожили и заняты тем, что ловят сейчас у наших ног хлопья снега, тут же превращая их в воду.

Возвращаясь после пар, мы идем по школьному двору проторенной за годы тропой. Мне иногда кажется, что я могу дойти от дома до школьных ворот с закрытыми глазами. И теперь у меня совсем нет шанса свернуть не туда благодаря одной девушке. Я вижу, как крупная мохнатая снежинка касается ее щеки и безвозвратно тает, оставляя еле заметный след влаги.

— Чего уставился? — в привычной манере спрашивает Юля, повернувшись ко мне.

— Просто… вдохновляюсь, — честно признаюсь.

— Господи, Бредин, что за хрень ты несёшь?! — недоумевая, спрашивает Юля.

Так она пытается убить во мне поэта, о существовании которого пока не догадывается. Я, конечно, не Джаред Лето, и мои тексты далеки от идеала, они, вообще, далеки от поэзии. Я их даже не записываю, и они рождаются в моей голове и тут же исчезают, как эти снежинки. Но мне нравится рифмовать свои мысли, придавая им четкую форму, или безжалостно размазывать по воображаемой строфе. Последнее для меня гораздо приятнее.

— Скажи ещё раз, — прошу ее.

Юля берет меня под локоть.

— Что сказать?

— Ты совсем перестала называть меня по фамилии. Не думал, что буду скучать по этому.

Она смеётся над моими словами.

— Ты странная личность, Бредин, — говорит она, делая акцент на фамилии.

— Знала бы ты, как это приятно!

Покачав головой, Юля оглядывается на здание школы, которое мы почти миновали.

— Помнишь? — выдыхая облако пара, она указывает на крайнее окно третьего этажа, где находится кабинет химии.

— Котова, как можно быть такой злопамятной?

Я улыбаюсь, вспоминая один дождливый день, когда нам обоим было по четырнадцать, и уже предвкушаю ее реакцию.

Юля со всей силы дергает меня за локоть.

— Злопамятной, — ворчит она. — Ты выбросил в окно мою самостоятельную! Прямо в лужу!

— Ты порвала мою, — возражаю в ответ.

— Правильно! Ты назвал меня жабой! — вспоминает Юля.

— Жабой? — перекидываю сумку на другое плечо и обнимаю ее, на ходу прижимая к себе. — Как я мог? Извини. Я был… не в себе. Ты должна понять, у меня был трудный пубертатный период, — веду рукой по ее спине, притягиваю за шею и прижимаюсь губами к ее холодной щеке.