Онлайн книга «Острые предметы»
|
И когда только они успели снюхаться? Знаю, меня не должно это волновать, но вот волнует. — А-а… — мама наконец выходит из квартиры, но снова о чем-то вспоминает. — Жень, я еще сказать хотела… Ну ладно, в другой раз. Такси ждет. Я побежала… 5 Александр Самый главный мой враг — это я сам. Брюс Ли — Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью. — Ясно, — с оттяжкой киваю. Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом. “13. 03. 85. Саша, 119 см” На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение. Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник. Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты. “15. 06. 90. Саша, 154 см” Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр. — Вот, мам. Тут за квартиру и так… — Что еще выдумал?! — развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. — Немедленно забери! — указывает на мой тюремный заработок. — Чтоб я такого больше от тебя не слышала! — Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. — Разложил тут! — ворча, она принимается оттирать стол. — Убирай и руки мой! Кушать садись! — совсем как в детстве ругается. Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность — наше все. Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала — слушать невозможно. На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко. “Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…” Угораю. А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег. Скручиваю громкость приемника на минимум. — Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, — хочу ей объяснить, зачем так сделал. Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди. — Ох, Саша-Саша… А в глазах стоят слезы. У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили. Мама плачет навзрыд — громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор. — Мам… Прости меня, мама… — рука трясется, пока по голове ее глажу. Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука! И вскоре уже она меня утешать начинает. — Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало… Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома. Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит. Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую — так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается: |