Книга Дом на перекрёстке Времён. Мастер, страница 70 – Ирина Ульяненко

Позади них виднелась деревянная веранда.

На обороте аккуратным почерком было написано:

«Наше первое лето. 1914».

Я перевернула снимок обратно.

Потом ещё раз посмотрела на дату.

— Вот где он был, — тихо сказал Леон.

— По крайней мере, в этом году, — ответил Сергей.

На второй фотографии та же женщина сидела на траве. Рядом стояла маленькая девочка, упрямо отвернувшаяся от объектива. Валье держал над ними раскрытый зонт, хотя солнце, судя по резким теням, светило вовсю.

Подпись оказалась длиннее:

«Вера, Андре и Лена. Июль 1924 года. Лена сердится, потому что ей не дали держать зонт».

Я невольно улыбнулась.

Девочка стояла именно так, как стоят обиженные дети: всем телом показывая, что фотографироваться она согласилась исключительно из вежливости.

На третьем снимке была только она.

Уже школьница. Волосы заплетены в две косы, на коленях раскрытая книга. Один носок сполз ниже другого. Она смотрела прямо в объектив с серьёзностью, в которой вдруг проступило знакомое выражение Валье.

Адель медленно прочла надпись на обороте:

— «Папе. Мне здесь уже одиннадцать, а ты всё говоришь — малышка. Лето 1930 года».

Никто не произнёс ни слова.

Сергей придвинул стул и сел.

Я знала, что за те семнадцать лет у Валье была жизнь. Он говорил об этом. Но до сих пор эти годы представлялись мне дорогой, длинной остановкой где-то между уходом и возвращением.

Теперь перед нами лежала фотография его дочери.

Девочки с книгой и сползшим носком.

— Он привёз их с собой, — сказала я.

Леон кивнул.

— И зашил карман, чтобы не потерять.

— Возможно, — тихо поправила Адель. — Или это сделала Вера.

Она смотрела на редкие стежки, оставшиеся в подкладке.

Я подумала о Жанне, о её коробке, о маленьком мешочке, который она сшила для дочери. О том, как легко мы называли подобные вещи находками, пока не узнавали, чьи руки их касались.

— Он рассказывал, как вернулся? — спросил Сергей.

— Не подробно. Я тогда больше спрашивала про диван.

Мне стало неприятно от собственного ответа.

В памяти всплыл Валье: постаревшее лицо, паузы перед словами. Я была так рада увидеть его, так хотела поблагодарить за Тима и Леона, что почти не спросила о нём самом.

— Катя, — сказал Сергей, будто прочёл мои мысли. — Ты не могла расспросить человека обо всей жизни за одну встречу.

Я кивнула, но фотографии не отпустила.

Адель осторожно забрала их у меня и положила на чистый лист.

— Он мог вернуться к ним позже.

— Мог, — согласилась я.

— Мы ведь не знаем.

— Не знаем.

Она ещё раз посмотрела на девочку.

— Тогда пока не надо думать самое плохое.

Мы решили поискать упоминания Веры и Лены в записях Валье.

Леон остался до вечера. Сергей принёс в библиотеку тарелку выпечки, которую мы почти не заметили. Адель устроилась у другого края стола и стала выписывать даты на отдельный лист.

Я достала тетрадь Валье и открыла страницы, написанные после его возвращения.

Раньше меня интересовали наблюдения о сне, голосах, времени. Я помнила их почти наизусть. Но между ними были совсем другие записи — короткие, бытовые, иногда всего в одну строку.

«Снова проснулся слишком рано».

«Надо привыкать к тишине по утрам».

И ниже, через несколько страниц:

«Не могу вспомнить, куда она положила синий шарф. Какая нелепость — помнить, что обещал найти его к воскресенью».