Книга Дом на перекрёстке Времён. Мастер, страница 64 – Ирина Ульяненко

— Вот этот запах.

Открыла глаза.

Гостиная была заставлена книгами. Возле окна стоял стол, на котором под листами бумаги едва виднелась скатерть. Под моей ладонью вместо кожи оказалась грубоватая ткань чужого дивана.

Мартин сидел рядом и смотрел на маленькую пепельницу.

В ней лежали канцелярские скрепки.

— Он бросил курить, но её не убрал, — сказал он.

Я поднялась.

В коридоре послышались шаги.

Мартин встал так резко, что задел коленом столик.

В дверях появился мужчина.

Я сразу узнала его по фотографиям Мартина: тот же взгляд, та же привычка чуть наклонять голову, когда нужно что-то рассмотреть.

Но перед нами он был живым.

И младше собственного сына.

Он посмотрел на Мартина, потом на меня.

— Вы от Сергея?

Я кивнула.

— Я его жена. Екатерина.

Хозяин медленно выдохнул.

— Значит, всё-таки…

Он не договорил.

Мартин сделал шаг вперёд.

— Папа.

Мужчина посмотрел на него.

На седые волосы. На лицо. На руки, которые тот не знал куда деть.

— Мартин?

Тот кивнул.

Отец подошёл ближе, но остановился, словно боялся ошибиться.

Мартин сам взял его за плечи.

— Это я.

Я отошла к окну.

За моей спиной скрипнула половица. Потом стало совсем тихо.

Они долго сидели друг напротив друга.

Отец всё рассматривал сына. Мартин то улыбался, то опускал глаза, не выдерживая его взгляда.

— Ты стал похож на деда, — сказал наконец хозяин.

Мартин засмеялся.

— Мне уже говорили.

Отец тоже улыбнулся.

Потом встал.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Екатерина?

— Спасибо, да.

Он ушёл на кухню.

Мартин проводил его взглядом и прошептал:

— Даже ходит так же.

Я ничего не ответила.

Из кухни донёсся звон чашек.

Через минуту отец вернулся и сразу начал извиняться за беспорядок. Отодвинул папки, собрал рассыпавшиеся скрепки, поискал место для сахарницы.

Мартин взял её из его рук и поставил на подоконник.

Движение было таким привычным, что оба на секунду замерли.

Разговор о доме начал сам Мартин.

— Я его продал.

Отец кивнул.

— Сергей сказал, что они здесь живут.

— Я не смог оставить его себе.

Он говорил медленно, словно признавался в чём-то, что много лет пытался сформулировать.

— Сначала думал, буду приезжать. Потом понял, что всё стоит закрытое. Я откладывал ремонт. Злился, когда нужно было снова ехать и что-то проверять.

Отец слушал.

— Ты не обязан был жить здесь, — сказал он.

— Но это был твой дом.

— Сейчас мой.

Он взял чашку.

— А у тебя есть дом?

— Есть.

— Тебе там хорошо?

Мартин кивнул.

Отец посмотрел на меня.

— Здесь теперь тоже, кажется, не пустует.

— Не пустует, — сказала я.

Мартин опустил голову.

Отец не стал добавлять ничего про долг, память или семейные вещи.

Спросил, удобно ли сыну сидеть на старом стуле.

Я вышла в сад, чтобы дать им поговорить вдвоём.

Из приоткрытого окна доносились голоса. Иногда смех. Один раз они заговорили одновременно, и Мартин, уже совсем по-молодому, воскликнул:

— Да подожди ты!

Я прошлась по дорожке.

Сирени у калитки ещё не было. На её месте лежали доски, прикрытые куском плёнки.

Я вспомнила, как мы с Сергеем сажали кусты в 2026 году, как спустя двадцать два года он срезал ветку для меня, молодой.

В этом саду прошлое всё время оказывалось чьими-то ещё не наступившими буднями.

Из окна позвали:

— Екатерина, кофе остынет.

Я вернулась.

Мартин сидел спокойнее.

Отец рассказывал ему о поисках в архиве. Показывал план дома, где карандашом были обведены участки стен.